У костра на круче,там, где лес и горы,разбойнички сели:одиннадцать бравых,двенадцатый – хворый…
«Двенадцатый хворый, хворый…» Всю дорогу стучали эти строчки.
Неужели они встретились для того, чтобы расстаться?..
Ясно было одно: обо всем этом не надо рассказывать Сашиной матери.
Вскоре Галка прислала открытку, и последняя фраза там была такая: «Саша просил у тебя прощения, он хочет, чтобы ты была счастлива».
Сети порваны
1
…1986 год. Речной вокзал. Уютный парк. Белокаменная женщина держит в руках лодочку. А за ней открывается аллея из вечнозеленой туи.
Тина и раньше, в молодости, любила здесь бывать. А теперь, обретя свободу (она вышла на пенсию), – тем более. На льду Химкинского водохранилища по воскресным дням в ту зиму устраивали представления дельтапланеристов – летали красные, синие, желтые «птицы».
Как не показать такое зрелище внучке Танюшке? Надев светло-бежевое с норковым воротником пальтецо и шапочку «таблеткой», напомнив своим видом курсистку с картины художника Ярошенко, она с внучкой поспешила к месту фантастического зрелища.
Внучка прыгала на одной ножке, а внимание бабушки привлек высокий, похожий на современное городское чучело, старик на скамейке. На нем были «прямоугольное пальто» древних времен и каракулевая шапка – признак былого достатка. У ног – огромная, тяжело громыхающая сумка. Что-то в его облике показалось Тине знакомым – где она видела этого человека?
Девочка побежала по дорожке, держа за веревочку пластмассовую лошадку с красной колесницей и бубенчиками, и скрылась в беседке.
– Ты куда? – остановил ее бабушкин голос.
– Тише, тише! – отвечала та. – Тут живет куюмина, не буди ее.
Удивительно: Танюшка населяла своими «куюминами», «зюзюками» и прочими крохотными, никому не видимыми существами любые укромные местечки; у них шла своя жизнь.
Однако что за брюки на том человеке? След давнего прошлого, эпохи широких штанов!.. Еще при Хрущёве появилась мода на узкие, народ ушивал брюки, однако немало было таких, кто в знак протеста против разоблачения культа личности не желал расставаться с эрой широких штанов. Вот и этот…
Что это он? Вытащил бутылку и отпил из горлышка. Пожевал, покрошил хлеб. Вокруг колготились воробьи и голуби. Но старая ворона с лохматыми крыльями каркнула – и воробьи разлетелись, а голуби заковыляли прочь.
Старик опять выпил. У него острый нос, узкий рот – скобкой вниз, глаза под шапкой не видны. Валентина с некоторых пор любила рассматривать лица стариков. Это лицо напоминало треснувшее стекло или зеркало, только очень темное, мутное. В лице не было и намека на смирение, миролюбие… Одна нога закинута на другую, и в этом тоже что-то упрямо-сцепленное, зло-закостенелое.
Валентина почувствовала, что могла бы дорисовать верхнюю, невидимую часть лица. Там должны торчать большие уши, над узким лбом жесткие волосы, должно быть, седые. Неужели это он? «Логарифмическая линейка»?! Время метнулось назад, опрокинулось, сплюснулось в секунды, которые вместили в себя месяцы, годы, десятилетия. Бывший директор, когда-то сменивший немецкую фамилию Райнер на русскую?!
Недавно она слышала случайный разговор: после издательства директор занимал большой пост в ВЦСПС, взлетел высоко, но – не смирился с новыми веяниями, вдруг возникшим Горбачёвым… Значит, теперь он изгнан отовсюду? Детей, кажется, у него не было, а племянник Виктор где-то в Азии, – не оттого ли старик запил? А ведь когда-то потрясал всех эрудицией, даже латынью… «Аудиатур эт альтера парс», «Омниа меа мекум порто». Но чаще всего повторял «все течет» – вот оно и вытекло, прежнее время. Бедный старик!
А как он смотрит! Голубые металлические гвоздики буквально впивались, пронзая насквозь. «Только по молодости можно простить вам, Левашова, такую близорукость. О какой честности, принципиальности, доброте вы говорите? Это понятия классовые!»
Воспоминания, как прибойная волна, «ударяли о берега памяти». Валентина Петровна оглянулась: куда, однако, делась внучка? Нашептавшись со своими невидимками, потащила лошадку к скамейке.
