давно не виделись.
Каркльф у меня, в форте Бурройи на Карповом острове. Тебе лучше бы прийти побыстрее, пока мне не наскучила болтовня. И лучше приходи одна, потому что я побаиваюсь толпы.
Хочу всего лишь поговорить.
Для начала.
Хоральд». И внизу та самая подпись. Та самая треклятая идиотская подпись, которая, как она умудрилась каким-то образом убедить себя, должна была обезопасить ее от всего этого.
Сколько-то времени она стояла посреди спальни. Не двигаясь, ничего не говоря, даже будто не дыша. Утрата ощущалась, словно клинок, всаженный в брюхо. Утрата любовницы, утрата жилья, утрата свободной радостной жизни, которая казалась столь близкой, что она почти ощущала ее вкус.
До сих пор худшие ее ощущения сводились к тому, что Каркольф может отказаться от нее. Чувства Каркольф представляли собой скорее капкан для Шев, нежели ловушку, гостеприимно распахнувшуюся перед ними обеими. Знать бы заранее.
В жизни полным-полно вариантов и хуже, чем те, что ты представляешь в своем воображении, и они-то по большей части и случаются.
Она поймала себя на том, что с силой стиснула кулак, смяв в ладони никчемный документ, ради которого рисковала жизнью. Она швырнула его в закопченный камин и до боли стиснула челюсти.
Ничего пока не пропало. Всего лишь украдено. А Хоральду Пальцу следовало бы хорошенько подумать, прежде чем обворовывать лучшую воровку Стирии.
Она неторопливо подошла к стене возле камина, подняла с пола бронзовый бюст Байяза, широко размахнулась и, взвизгнув, грохнула лысым черепом в штукатурку.
Стена проломилась, как тонкая фанера – какой она и была в действительности. Носом Байяза Шев отломила несколько самых длинных и острых щепок, запустила руку внутрь, нащупала веревку и натянула. На другом конце она ощутила приятную тяжесть своей большой черной сумки, умиротворяюще позвякивающей металлом.
В этом мешке находилось то, что было ей по-настоящему нужно. На случай, если придется бежать. Но Шев бегала уже полжизни, и это ей надоело.
Кое с чем можно было покончить только одним способом.
Пришло время драться.
О да, Шеведайя шла путем падений и потерь.
Она срезала кошельки в самых низкопробных борделях Сипани, муравейниках порока, где жижа болота, на котором был выстроен город, бесконечно просачивалась обратно в погреба, где слово «невинность» не то что не употреблялось, а было просто неизвестно. Она умудрилась выжить среди нищих в Уль-Хатифе и среди нищих, воровавших у нищих и закладывавших нищих и даже тех, кто побирался среди более удачливых нищих. Ей доводилось ютиться в воровских притонах, шулерских притонах и даже в мертвецких в Никанте, в Пуранти, в Аффойе, в Мусселии, и всегда она покидала эти места с потяжелевшим кошельком. Она подкупала всякую продажную сволочь, чтобы угодить какой-то другой продажной сволочи посреди гнилых причалов Виссерина, где после того как Никомо Коска завоевал титул великого герцога, порядка стало меньше, чем даже при полном беззаконии. Вместе с мародерами она выворачивала карманы мертвецов в истерзанном войной Дармиуме, в охваченной чумой Калкисе, в вымиравшей от голода Далеппе, в пылающей Дагоске. В дешевых курительных заведениях Вестпорта она чувствовала себя настолько в своей тарелке, что ее наивысшим стремлением было когда-нибудь открыть свой такой же Дом дыма.
О да, Шеведайя шла путем падений и потерь, но, войдя в трухлявые двери «Утехи герцога» в Талине, она подумала, что столь гнусной дыры ей еще не доводилось посещать.
– Он что, сифилисом тут утешался? – прохрипела она, зажав рот ладонью.
Здесь воняло телами, которые не мылись веками, может быть, наоборот, ежедневно мылись в дерьме и уксусе. Когда глаза Шев привыкли к дымному, как в аду, мраку, она разглядела совершенно гнусные фигуры неопределенных рас и неопределенного пола, валявшиеся пьяными в хлам, в дымину, вусмерть и просто пьяными. Люди истязают друг друга. Люди истязают самих себя. Люди своими руками разгребают себе самую податливую и прямую дорогу к смерти. Один валялся лицом в собственной блевотине, пуская пузыри и хлюпая при каждом вдохе и выдохе, а то ли крохотная собачонка, то ли огромная крыса жадно подъедала лужу с дальнего от ее создателя края. Звук, о котором Шев решила было, что это спиртное, утекающее из бочки, издавал мужик, который стоял со спущенными по лодыжки портками и мочился, казалось, бесконечно, в ржавое ведро, одновременно ковыряя скрюченным пальцем в крючковатом носу. В темном углу двое, а может и трое, негромко хрюкали, накрывшись одним шевелящимся пальто. Шев понадеялась, что там всего лишь трахаются, но не решилась бы поручиться за это.
