Смеркалось, падал мокрый снег, Пронзал насквозь сопливый март. Я уходил в побег Вслепую, глупо и без карт. Мир потемнел, как кинозал, И пленка черно-белого кино Показывала: снег, фонарь. Показывала: лес, окно. А пульс мой, обезумевший звонарь, Теперь тапер, тапер играет, Играет явно не о том, Снег на лице и тает. Как хорошо, наверно, летом! Я ухожу в побег Сквозь судьбы и года. Растоптан радости побег, Меня терзали города, Терзали люди, гири на ногах, В карманах корки хлеба. Я цепи рву, отряхиваю прах И вижу проблеск неба. На небе дырочка звезды, По месту, вероятно, Вега, Кострищами горят мосты, Весь мир стал отраженьем бега. Я уходил в побег, Из жизни, из кино. Разбухший снег стал пег, Ну, все, другого не дано! Один лишь снег. Смеркалось, Пронзительная боль — лишь отраженье снега, Сознание померкло, оборвалось. Дрожит на небе огонек, наверно, Вега.
21 февраля. Сижу в библиотеке.
— Есть что-нибудь почитать? — задал уже надоевший вопрос толстый, свиноподобный, с голубыми глазами майор.
Отчего-то здесь все вертухаи с голубыми глазами — от пьянства, что ли, или от радиации. Чернобыль-то недалеко.
— А что хотите? Детективы, фантастика, история, приключения? Повести? Романы?
— Это все романы? — Вопрос майора поставил в тупик.
— Что делаем? Дурака валяем?
— Нет, ждем. Лак сохнет.
— Ты не философствуй. — Тот же майор, слово «философствуй» произнес так весомо, что стало понятно, что он знаком с высшими слоями культуры.
Мелкий, явно поднявшийся с малолетки, даже не зек, а зечонок. Зубов мало, передних нет давно, те, что остались, прогнили до черноты.
— Дай газету.
— Нет газет.
— Тогда дай пакет.
— Нет пакетов.
— Линейку дай.
— Нет линеек. Нет решительно ничего.
— А выжигателя нет?
— Есть, но дать не могу.
— Тебе для братвы жалко?
— Не жалко. Нельзя.
— Тебе жалко. Вот мне, например, ничего не жалко для братвы. Давай лист из книги вырвем.
— Зачем портить книгу?
— Жалко тебе, — шепелявя до крайней степени, подытожил зечонок.
«Сучья война» разгорелась приблизительно с 1949 года, продолжилась в 1951 и 1952 годах.
21 февраля. Теперь я понял, как именно должен выглядеть ангел. Небольшого роста, абсолютно лысый, маленькие глазки без ресниц. Морщинистое лицо, передних зубов нет, остальные гнилые. Острые уши. Острый красный язык, то и дело высовывает его, то ли смачивая губы, то ли остужая внутренности. Лысая голова усеяна шрамами. Шея морщинистая. Руки и грудь в наколках. За спиной облезлые грязные ободранные крылья. Он все время пьян и разговаривает заикаясь. Любит скандалить из-за выпивки, нюхает растворитель, колется всем подряд.
22 февраля. Дима рассказал, что если взять автомобильную свечу, разбить ее фарфоровую составляющую на куски, затем один из кусков подержать во рту, в слюне, а после, вынув, щелчком послать в окно автомобиля, то стекло мгновенно осыплется. Дима утверждал, что операция испытанная и проверенная.
24 февраля. Обнаружился побегушник. Пытался удрать из зоны в куче мусора. Собака прошла под машиной и ничего не обнаружила. По обыкновению стали протыкать мусор огромной пикой. И все бы ничего, но он дернулся, коробки задрожали и выдали его. Теперь он в ШИЗО, полагаю, добавят срок.
В сортире навалено так и такое, что закрадываются сомнения, баландой ли питаются авторы этих конструкций.
Вот свезло, так свезло. Ни зона, а пионерлагерь с усиленным режимом. И еще, пьют почти все. Это пьющая зона. У милиционеров глаза голубые то ли от пьянства, то ли от радиации. А может быть, они тут в Клинцах все потомки арийцев? Или все-таки дело в алкоголе?
Звезды, небо, луна, облака уже не ошеломляют, а приводят в состояние умиления. Хожу, не могу нарадоваться. Улица, а на ней дома. Черт с ней, что одна улица, а дома не дома, а бараки, но это же здорово.
Морозный воздух, легкий снежок. Библиотекарь Дима и я — в так называемой клетке. Прапорщик с лицом человека, страдающего многими тайными пороками и обремененного геморроем.
— Я че, еще искать вас должен? Проверка без двадцати пять. Быть в строю.
Клетка — собственно не клетка, а участок земли перед древней дверью непонятного назначения, обнесенной решетками, высотой метра четыре. Из нее видны КПП-2 и КПП-1. За КПП-1 — уже воля. Видны также промка и часть СУСа. Милиционеры ходят, смотрят — мы в клетке. Зеки ходят с промки, смотрят, улыбаются. Тот же прапорщик, отпуская:
— Все поняли? — Видимо, это была мера воздействия.
