29
Сидя в кухне на окраине Капитолийского холма, я вглядывалась в лежащий передо мной листок, снова и снова перечитывая подчеркнутые строки. «Мисс Бэкон была права. Права и еще раз права».
Меня как будто унесло под потолок. Ведь если Офелия считала мисс Бэкон правой, это еще ничего не значит, убеждала я себя словно со стороны, а у самой кровь стучала в висках от волнения и страха.
— Прочти письмо, — попросил Бен.
Это оказалось непросто. Бумага была скомкана и густо запятнана побуревшей уже кровью. И задолго до сегодняшней ночи неведомые дожди или слезы кое-где смыли буквы и целые слова.
«Хенли-ин-Арден
Миссис Генри Клэй Фолджер
Библиотека Фолджеров
Вашингтон, округ Колумбия
США
5 мая 1932
Уважаемая миссис Фолджер!
Надеюсь, Вы простите мне, незнакомке, такую вольность и примете соболезнования по поводу кончины Вашего супруга, равно как и поздравления с благополучным открытием библиотеки, к которому он так стремился. Я никогда не осмелилась бы писать Вам, если бы не находилась сама на смертном одре, что по крайней мере освобождает Вас от необходимости мне отвечать.
Мне известны сведения, которые я много лет хранила в секрете по причине единственно своего малодушия. Хотя, если быть честной, мной двигала еще и материнская забота. Я молчала не столько ради собственного спокойствия, сколько — в значительно большей мере — ради благополучия дочери.
Когда-то мы вдвоем с другом вели поиск шедевра, подобного сокровищам Трои или Миносскому дворцу, — английского Эсхила, как мы называли его. Нашего утраченного Софокла, нашей сладкоречивой Сапфо. В конце концов, после долгих и тяжких трудов, он нашелся, но вместе с ним обнаружились и другие бумаги, которые представили открытие в несколько ином свете. Я говорю о письмах. Сама я их не читали, но общая суть мне известна, а именно: мисс Бэкон была права. Права и еще раз права.
В погоне за этим сокровищем мы согрешили против Бога и человека. Мой друг погиб ради обладания им — сгинул вдали от дома при неведомых обстоятельствах, возможно, перенеся муки, достойные преисподней. Многие годы я жили, кормясь полуправдой о его смерти, в то время как осознание тайны, которую мы разгадали, точило мой разум.
Как Вы, вероятно, поняли, документами я не располагаю. Мой друг унес их — если не сам шедевр, то сведения о его пребывании — с собой в могилу.
Боюсь, у меня нет ни мужества, ни твердости, присущих мисс Бэкон. В отсутствие доказательств я предпочла жить скрытно, нежели разделить ее судьбу и кончить дни под замком в доме для умалишенных. Мне довелось наглядеться на страдания его постояльцев, чтобы испытывать страх при одной мысли о нем. Оправдываясь, скажу, что у меня на попечении находилась еще одна живая душа — бремя, которого мисс Делия была лишена.
И хотя другой мой добрый друг — профессор Гарварда — не одобрил бы того, что я собираюсь Вам поведать, когда-то давно он сам убеждал меня не уносить тайну в могилу. «Людей переживают их грехи, — сказал он, — заслуги часто мы хороним с ними». Мне было жутко слышать от него эти слова, ведь я и сама не раз вспоминала их со страхом и раскаянием. Тогда я пообещала ему, что попытаюсь обратить вспять этот замкнутый круг, и все еще надеюсь сдержать слово.
Вот почему я вернула все по местам, насколько было возможно: иные двери оказались замурованы. То немногое, что осталось, похоронено в моем саду. И все же к истине ведет много путей. Наш яковианский magnum opus, с 1623-го, — лишь один из них. Шекспир указывает на другой.
Я не питаю иллюзий на тот счет, что Вы захотите повторить путь, стоивший стольких жертв и лишений. Знаю лишь, что у Вас есть средства сохранить ключ к этому достоянию… Добиться того, чтобы заслуги нас пережили, а грехи остались погребены.
