1
Она была закрытым кодексом в громадной темной библиотеке, пол был долиной, стены – утесами, альковы – висячими долинами. Она была древней книгой, напоенной ароматами, отягощенной многовековым знанием, огромной, украшенной сделанными от руки цветными рисунками, с кожаной тисненой обложкой в металлической рамке с застежкой, ключик от которой был только у нее.
Она слишком долго томилась своей девственностью, но вот настала первая брачная ночь – семья и друзья напоили ее вином, накормили, заласкали, опьянили, пожелали благополучия и продолжили громкое празднество в залах внизу. Новый прекрасный муж унес ее на руках наверх и оставил переодеться – сменить свадебное платье на ночную рубашку и улечься в огромную, широкую, теплую, зовущую кровать.
Она была единственной в племени немых наделенной даром речи, бродила среди них высокая и молчаливая, а они прикасались к ней, молили ее своими печальными глазами, почтительными робкими руками, плавными просительными жестами – молили говорить за них, петь за них, быть их голосом.
Она была капитаном корабля, затопленного врагом, она одна еще не потеряла сознания в спасательной лодке, а члены экипажа медленно умирали один за другим, тихо стонали потрескавшимися от соли губами или бредили, бились в судорогах на днище. Она увидела другой корабль и поняла, что может подать сигнал о помощи, но корабль был вражеским, и гордость не позволила ей сделать это.
Она была матерью, которая смотрела, как страдает и умирает ее ребенок, потому что придерживалась веры, отрицающей медицину. Врачи, няньки и друзья – все молили ее позволить ребенку жить, сделав всего лишь одно движение, ведь спасительный шприц был наготове в руке хирурга.
Она была заговорщиком, уверовавшим, что товарищи предали ее, бросили, обманули. В ее виновности не было сомнений, от нее добивались только признания вины. У нее не требовали имен, никого больше в это дело не впутывали, ей просто нужно было взять на себя ответственность. Она вела себя глупо и была в долгу перед обществом. Как это ни прискорбно, но ей показали орудия для истязаний в камере пыток.
/Она позволила открыть книгу, где каждое слово было переведено на язык, известный только ей. Когда книгу снова захлопнули, она улыбнулась про себя.
/Она дала своему новому мужу еще вина и принялась медленно его раздевать, а когда тому понадобилось облегчиться, заперла его в туалете, нацепила его одежду и бежала из комнаты по жгуту, свернутому из простыней, оставила ночи напоказ красное винное пятно – гордый трофей первопроходца-дефлоратора.
/Она пела своему племени танцем и жестами, более прекрасными, чем речь или песня, и те перестали делать знаки.
/Она подала сигнал на корабль и, когда увидела, что тот развернулся, направила к нему спасательную шлюпку, а сама спрыгнула в воду и поплыла прочь, пока спасали ее товарищей.
/Она по-прежнему молчала, но сама взяла шприц и пошла, чтобы впрыснуть его содержимое в руку ребенка, заглянула в его пустые, лишенные выражения глаза, проткнула кожу и выдавила жидкость, а потом быстрым движением набрала в шприц воздух, повернулась и вонзила инструмент в грудь объятого ужасом хирурга.
/В пыточной, перед дыбой, она сломалась и расплакалась, села на корточки, спрятала лицо и зарыдала. Когда палач наклонился сочувственно, чтобы поднять ее, она повернула к нему искаженное страхом лицо и впилась ему в горло зубами.
– Сука! Сука! Мне не вырваться! Не вырваться! Не вырваться! – закричал человек сиплым голосом. – Она меня не отпускает!
Он сел на диван, ухватился за воротник, лицо его налилось кровью – он боролся с чем-то у своего горла, с чем-то, чего не видели остальные. Сестра-сиделка ударила по клавиатуре, и на сетке-оголовнике, тонкой шапкой на бритом скальпе, загорелась крохотная лампочка. Человек согнулся в поясе, руки его отошли от горла и упали, веки закрылись, и он снова лег.
