Страдают куры. И стонут свиньи.Животных души пожалеть бы впору мне…А я мерзавец. Влюблен в котлету.И за нее душа моя сгорит в огне!
Но Зеленый зал отделялся от красного плотной бархатной портьерой, поэтому танго звучало приглушенно и слов нельзя было разобрать.
– Какая красивая музыка! – сказала Кнопочка – Хоть бы кто потанцевать пригласил.
– Вот еще, – фыркнула Барвинка. – Очень мне нужно, чтобы меня приглашали.
– Ты разве не любишь танцевать? – удивилась Кнопочка.
– Что за радость прижиматься к какому-нибудь невоспитанному малышу, чтобы он хватал тебя своими руками?
– Ну почему же? Есть очень даже воспитанные, и вовсе не хватают, а ласково берут…
Кнопочка выела ягоду земляники изнутри ложечкой, так что получилась чашка, в которую она налила себе персиковый сок. Кнопочка всегда так делала.
– А почему сюда никого не пускают? – поинтересовалась она, когда повар Кастрюля в очередной раз подошел спросить, всё ли в порядке.
– Да, действительно, – сказала Барвинка. – Я вижу, народ на улице ждет, а мы тут одни целый зал занимаем. Это несправедливо! – И в ее больших глазах загорелся опасный огонь справедливости.
– Ах, что вы! – засуетился Кастрюля. – Да я… да дело в том… Тут его осенило.
– Дело в том, что это у нас вегетарианский зал, понимаете? В нем подают только вегетарианскую еду.
– Неужели?
– Да-да. Видите, он и цветом отличается. Тут у нас всё зеленое, что обозначает овощи и фрукты. А там всё красное – это мясо.
– Действительно, я раньше не обратила внимания.
– Так что же, неужели никто не хочет посетить вегетарианский зал? – полюбопытствовала Кнопочка.
– Знаете, мы этого пока не объявляли… потому что этот зал только подготавливался… но мы сейчас объявим! – сказал Кастрюля.
Он вышел в главный зал и подошел ко входу в ресторан. Музыка смолкла.
– Уважаемые посетители и ожидающие! – объявил Кастрюля. – Прошу минуточку внимания! В нашем ресторане, в качестве эксперимента, открылся вегетарианский зал. Там подаются блюда, в которых нет мяса.
– А что это за блюда такие? – спросил кто-то.
– Например, картошка или макароны, – сказал Кастрюля.
– Да как же можно есть пустые макароны без колбасы, а картошку без котлет?
– И зачем вообще зал такой? – возмутились в очереди. – Стоишь тут на улице, под дождем, а там, видите ли, целый зал пустует!
– Отдельный зал нужен потому, что вегетарианцев смущает мясная пища, – пояснил Кастрюля. – Они против убийства животных и не могут есть мясо. А тут пахнет мясом, вот мы и решили сделать для них отдельный зал. Может быть, кто-нибудь все-таки хочет попробовать пообедать в Зеленом зале? У нас есть вкусные блюда без мяса. Например, пицца, макароны с сыром, греческий салат…
– А, что там! – крикнули из очереди. – Мы согласны, хоть в зеленый, хоть в фиолетовый! Есть охота страшно, а у тебя, Кастрюля, самая вкусная еда в городе. Давай, что ли, пиццу с макаронами!
И коротышки двинулись в вегетарианский зал.
– А я из принципа не пойду в этот Зеленый зал! – топнула ножкой малышка с пышными черными волосами и глазами цвета морской волны. И платье на ней было тоже цвета морской волны, короткое, с блестками. – Я хочу есть то, что хочу! – сердито сказала она, сверкнув на Кастрюлю глазами. – Что за дискриминация?
– Не сердитесь, я уступлю вам место, – сказал поэт Пёрышкин, вставая из-за своего столика. – Я тут просто стихи сочиняю и все равно пью зеленый чай с пирожным, а это всё вегетарианское, я и в зеленом зале могу…
Это Пёрышкин сказал, не поднимая головы от своей исписанной тетради. Но, встретившись глазами со сверкающим взглядом этих зеленых глаз, он тут же сочинил стихи, которые потом стали распевать на музыку музыканта Рояля загулявшие за полночь коротышки:
Глаза зеленые,А руки белые.В коротком платьицеТы как магнит.
Тебя увидел яИ как безумныйБежал из домаИ стал бандит.
Малышка села на предложенное ей место и заказала бараний эскалоп. Пёрышкин ушел в Зеленый зал и оттуда украдкой поглядывал на малышку. Вообще-то, за тем столиком было два стула, и поэт мог вполне остаться сидеть рядом, но почему-то не сделал этого. «Как же я мог остаться, если я уже сказал, что уступлю ей свое место? Это как-то не логично», – отвечал он, когда сам себя спрашивал, чего ради нужно было переходить в другой зал. Пёрышкин сидел и кусал карандаш. Он так и не решился к ней подойти и заговорить. А когда поэт через несколько дней увидел, как она на улице громко смеется шуткам какого-то малыша, державшего ее за руку, Пёрышкину стало обидно, и он зачем-то написал еще один куплет – странный и никому не понятный:
