Ты хороший человек Буду я твой друг навек.
В тексте не было запятых и попадались ошибки, но в общем-то письмо как письмо, не хуже всех тех, что пишут в таких случаях. По крайней мере, понятное и честное, не правда ли?
Вася разыскал в подзеркальном ящике чистый конверт (даже с маркой), запечатал бумагу и потом всю ночь неважно спал от волнения. Назавтра, в классе, он незаметно сунул письмо в Микин ранец. Это было на первой перемене. На других переменах он боялся близко подходить к Мике и смотреть на нее. А на уроках смотрел — на ее затылок с темными кольцами волос и на красный с белыми горошками бант. (Мика сидела на первой парте, а Вася на третьей). Мика ни разу не оглянулась. У Васи все больше чувствовалась под сердцем нехорошая пустота. И оказалось, что не зря.
В начале четвертого урока Инга Матвеевна достала из классного журнала белый конверт с зеленой маркой, и Вася сразу узнал его. Инга Матвеевна устремила на Перепёлкина взгляд.
— Перепёлкин, это твое сочинение?
Вася понял, что сейчас умрет. Но умирать надо с достоинством — не прячась в заячьей норе, а как на поле боя. Даже если ты «по правде сказать не очень смелый». Это подтвердит вам герой из любой книжки — и Маугли, и Том Сойер, и юный мушкетер Яшка Рыбохвостов, и даже Буратино. Вася встал.
—Конечно, мое. Там ведь подписано. Чья подпись, значит, того и письмо…
— Не рассуждай! Кто тебе разрешил писать такие письма?!
Это был глупый вопрос. Даже детсадовским ребятам понятно, что на письма разрешения не спрашивают. И Вася сказал:
— Но я же не вам его написал.
— Да, ты сочинил его для Мики Таевской! Но Мика умная девочка и знает, что о всяких таких глупостях следует сообщать учительнице.
Вася (не забывайте, что он собрался умереть и ему было все равно) бестрепетно глянул в немигающие глаза.
— Вы всё придумали! Никаких глупостей там нет!
— Ах, придумала? Ах, нет?! Тогда слушайте.
Громким голосом Инга Матвеевна отчеканила письмо.
Кто-то нерешительно хихикнул. Раз, другой. Мика сидела неподвижно, даже бант ее ничуть не шевелился. И Вася понял, что все кончено. Если даже она теперь глянет на него глазами-бабочками, в душе его ничего не дрогнет. Конечно, Вася не был плаксой, и капли на его ресницах оказались случайно. Он махнул ресницами так сердито, что капли полетели во все стороны. И одна попала на щеку Маргариты Панченко — та сидела рядом.
— По-моему, эта Таевская свинья и ябеда, — тихим шепотом сообщила Маргарита. — Если бы мне написали такое, я бы никогда…
— По-моему, Таевская — свинья и ябеда, — отчетливо сказал Вася, глядя на неподвижный бант с горошками. Бант дернулся. А Инга Матвеевна возвысила голос до небывалого звона:
— Как! Ты! Смеешь! Да я… за это тебя на педсовет! И это письмо… там… всем!…
Вася снова взмахом ресниц сбросил капли — теперь уже с окончательным бесстрашием.
— А чужие письма читать нельзя.
— Учителю можно всё!
— Никому нельзя.
— Кто тебе это сказал?!
— Это все на свете знают. И в книжках написано.
— Я смотрю, ты уж-жасно начитанное дитя!.. Пусть отец и мать сегодня же явятся в школу! А ты… немедленно извинись перед Микой Таевской.
Вася вдруг почувствовал, что он успокаивается. Словно в нем, как в телевизоре, переключили канал — с ужастика на передачу «Спокойной ночи, малыши». Он вздохнул. И выговорил, глядя мимо банта:
— Таевская, извини меня, что я громко сказал, что ты свинья и ябеда и теперь все про это знают. И постарайся больше не делать таких свинств…
Инна Матвеевна задышала, как старый паровоз на запасных путях.
— Вон из класса! И без родителей в школу ни шагу!..
