«Эрнан Писарро вместе с офицерами неоднократно проводили совещания, чтобы обсудить дальнейшие действия. Одни говорили, что надо покинуть город и бежать, [тогда как] другие говорили, что надо укрыться в [большом зале] Хатун-Канчи — огромном помещении, где мы все могли разместиться. Там… была только одна дверь, и каменные стены были очень высокие… [Но] ни один из этих советов не был хорош, поскольку, если бы мы ушли из Куско, они перебили бы нас на здешних труднопроходимых дорогах… а если бы мы укрылись в указанном помещении, то они замуровали бы нас кирпичами и камнями».
Прежде чем Эрнан Писарро смог сделать выбор между двумя вариантами: оказаться в западне этих зданий и быть забитыми дубинками или же попытаться прорваться сквозь кольцо окружения, неожиданно возникла новая, еще более серьезная опасность — заполыхали крыши многих домов в городе. Испанцы из своих зданий наблюдали сильнейший пожар, перекидывавшийся с одного здания на другое. Прежде чем испанцы уяснили причину произошедшего, они оказались запертыми в городе, по кварталам которого быстро распространялось пламя.
Манко Инка и его военные советники разработали хитроумный план: они решили организовать пожар в городе, надеясь выкурить испанцев из их укрытий либо сжечь их.
Вскоре задымилась и крыша здания Хатун-Канчи, где заперлись испанцы. Один из очевидцев писал:
«В тот день был очень сильный ветер, и, поскольку крыши домов были из соломы, в какой-то момент весь город уже стал представлять собой пылающую стихию. Индейцы кричали так громко, и огонь был такой густой, что люди не могли ни слышать, ни видеть друг друга».
Кристобаль де Молина писал: «Было столько дыма, что испанцы едва не задохнулись. Им пришлось очень тяжело, поскольку… было очень дымно и жарко».
О случившемся потом есть свидетельства разных источников. Некоторые испанцы указывают, что, в то время как весь город продолжал гореть, огонь на крыше Хатун-Канчи каким-то чудесным образом погас. Позднее некоторые из присутствовавших клялись, что сама Дева Мария предстала перед ними в развевающемся одеянии и загасила пламя. Но Титу Куси, который, вне всякого сомнения, слышал об этом происшествии непосредственно от своего отца, оставил более прозаическую версию: испанцы обязаны были своим временным избавлением африканским рабам, которых они еще раньше разместили на крыше. Несмотря на то что они обстреливались стрелами и закидывались камнями, африканцам удалось погасить огонь.
Понимая, что, оставаясь в двух зданиях, испанцы могут сгореть, Эрнан Писарро сделал для себя вывод, что у него и его людей есть только один выход: покинуть относительную безопасность своих укрытий и контратаковать.
«Им казалось, что лучше будет выйти, чем погибнуть там, — писал Сьеса де Леон, — и, несмотря на всю интенсивность града камней, они вышли вместе со своими индейскими друзьями и бросились в атаку на врагов на улицах». Летописец Гарсиласо де ла Вега добавлял:
«Когда эти [туземные воины] увидели сплотившихся всех вместе испанцев, они ринулись на них с великой яростью, надеясь сразу же сокрушить их. Кавалерия храбро остановила индейцев, и обе стороны сражались, выказывая великую отвагу… Стрелы и камни сыпались на испанцев; но лошади и пики последних позволили им сдержать индейцев, после каждой [атаки] туземцы теряли поверженными 150–200 бойцов».
Когда горящие крыши начали рушиться по всему городу, туземные воины получили возможность вскарабкиваться на самый верх стен домов — там они становились неуязвимыми для нападения конницы. Другие инкские воины сражались на земле, размахивая своими боевыми топорами и булавами и запуская из пращей камни в испанских пехотинцев. «Индейцы очень самоотверженно поддерживали друг друга, — писал один очевидец, — с величайшей решимостью они бросались в атаку и вступали в рукопашный бой с испанцами».
На протяжении всего дня длились яростные сражения; лишь с огромным трудом испанцам удалось предотвратить захват индейцами того крошечного участка Куско, который удерживали конкистадоры.
Когда уже приближалась ночь, испанцы получили некоторую передышку: инки преимущественно сражались днем. Так, когда солнце спустилось за холмы, индейцы постепенно свернули атаку. К этому времени воины Манко упрочили свои позиции в городе, возведя поперек захваченных ими улиц и аллей баррикады. Наблюдая, как возводятся баррикады, и сланцы все явственнее ощущали, как затягивается вокруг них петля. Титу Куси вспоминал:
«Той ночью, ввиду того что [испанцы] не видели для себя выхода из этой ситуации, они поспешили обратиться к Богу, — всю ночь в церкви [Хатун-Канчи] они на коленях молили Бога о помощи, и даже те [испанцы], кто стоял в карауле на площади, делали то же самое, равно как и многие индейцы [Чачапойя и Канярис], сражавшиеся плечом к плечу с испанцами».
Летописец Гуаман Помаде Айяла писал:
«Стоя на коленях, христиане молили о Божьей милости и обращались к Деве Марии и всем святым. Со слезами на глазах они громко молились: „Благослови нас, святой Яков! Благослови нас, Пресвятая Мария!“… Уничиженно взывали они к своей Богоматери».
В тот вечер Эрнан Писарро созвал общее собрание. Хотя он в целом не пользовался любовью среди своих соотечественников из-за своего высокомерия, подозрительности и скупости, он имел задатки прирожденного лидера и выказывал редкостное хладнокровие в сложных обстоятельствах. Собравшиеся внутри помещения люди осознавали, что их судьба зависит от тех решений, которые примет этот приземистый человек.
«Господа, я хочу сказать вам, что мне кажется, что… индейцы все больше и больше позорят нас. Я думаю, что причина этого — выказанные некоторыми из вас нехватка подлинной силы и робость. Вот [почему] мы почти сдали этот город.
Я не хочу, чтобы обо мне говорили, что та земля, которую дон Франсиско Писарро, мой брат, завоевал и заселил, была потеряна из-за выказанного страха… Каждый, кто доподлинно знает индейцев, понимает, что продемонстрированная [с нашей стороны] слабость делает их только сильнее».
Расхаживая взад и вперед, Эрнан продолжал:
