С отвесом в руке, с глазами, точными, как линейка, с духом, напряженным, как циркуль, мы строим их (произведения искусства – Ю.Ч.) так, как строит мир свои творения, как инженер мосты, как математик формулу орбит.
Наум Габо, Антон Певзнер. «Реалистический манифест», Москва История вещей знала периоды взлетов и падений, глубокого интереса и безразличия, больших надежд и огорчительных разочарований. В начале нашего века в искусстве была пора, когда силой творчества вещь была поднята до значения символа, став мерой высшей художественности. Имя, этой поре, этому последнему течению в искусстве 20-х годов XX века – конструктивизм (от латинского construo – «строю»).
Искусство России в ту пору отличалось завидной многоликостью. Кого тут только не было: кузнецы, перевальцы, рапповцы, имажинисты, символисты, акмеисты, футуристы, лефовцы. Свою программу (сборник «Мена всех», 1924; «Госплан литературы», 1925; «Конструктивизм и социализм», 1929) выдвинули и литераторы-конструктивисты: Илья Сельвинский, Корней Зелинский, Алексей Чичерин, Вера Инбер, Владимир Луговской, Евгений Габрилович, Эдуард Багрицкий и др.
В яркой, парадоксальной форме кредо конструктивизма изложено поэтом Ильей Львовичем Сельвинским (1899–1968) на страницах журнала «Звезда» (№№ 9 – 10, статья «Кодекс конструктивизма») в 1930 году. До смерти пугая филологов и литературоведов, Сельвинский предлагал математическую трактовку поэтики конструктивизма, ее формулу. Вот она:
К = {(2R + gt1/2/2)/S}Р
где К – это, конечно, символ конструктивизма, R означает реализм (2R – «дубльреализм»), g – гротеск (g/2 – «пополам с гротеском»), t – тема, S – семантика, то есть «смысл», Р – поэзия. Смысл этой доводившей до слез корректоров «математики» – в разных изданиях формула принимала разный вид, путались, пропадали символы и знаки – нужно было бы долго комментировать, не будем делать это. Практическая же реализация таких поэтико-математических манипуляций в творчестве того же Сельвинского приводила к стихотворным конструкциям такого рода:
И когда города разорвутся в плакатах
И под вьюгу закар'ркает барабан –
Загоню я свой смокинг в коробку перчаток –
И айда с каникул на фронт, на руба.
Или («4-ая корона сонетов») так:
Приехал в цирк боксерский полубог,
Сам чэмпьон мира Томас Джонсон-Третий:
110 вес, 113 вдох,
Экскурс 16, ростом 210.
Но не поэты и прозаики, с их требованиями использования жаргонов, профессиональной речи, «грузофикации слова», конструкторского распределения материала («максимальная нагрузка потребности на единицу его: то есть коротко, сжато, в малом – многое, в точке – все»), не поэты и прозаики, настаивающие на «технической оснастке культуры», задавали в конструктивизме тон. Среди других родов искусств на первый план тогда выдвинулась архитектура.
Она мыслилась неотрывно от инженерных дисциплин. И глашатаи конструктивизма писали об этом так: «Как в Средние века главенствующим художником был архитектор-строитель, так в наступающем новом (читай: в социалистическом – Ю.Ч.) обществе им будет инженер-строитель».
Фетишизация новых материалов – бетона, железобетона, стекла, металлических конструкций, установка не на идейность, а на техницизм, формотворчество, функционализм (дом, к примеру, объявлялся «машиной для жилья») – вот чем была тогда архитектура.
Эти увлечения, начатые, вроде бы, заявлениями, полными логики, – немецкий архитектор Вальтер Гропиус (1883–1969): «Большинство граждан цивилизованных народов имеет те же самые квартирные и общежизненные потребности. Поэтому никак нельзя понять, почему построенные нами жилые дома не имеют такого же единообразного вида, какой имеют наши костюмы, ботинки, чемоданы, автомобили», – закончились в нашей стране, как известно, плачевно: возведением миллионов неряшливо одетых домов-«коробок».
Многие тогда пытались предложить свою формулу конструктивизма, однако суть ее была скрыта не в математических значках Сельвинского, не в бетонных каркасах возводящихся зданий, она затаилась в слове ВЕЩЬ – истинной метке, знаку этого течения искусства. Ведь главной своей целью конструктивизм объявил вот что: заняться «производством не символов и образов, а красивых и полезных вещей» – новых типов жилья, посуды, арматуры, мебели, тканей.
Конструктивисты заявляли, что функционально и технологически оправданная конструкция сама по себе представляет чистую утилитарную форму, обладающую поэтому высшим художественным качеством, и она исчерпывающе удовлетворяет эстетическим потребностям человека. «Мы называем себя конструктивистами, – писали в своем манифесте Габо и Певзнер, – потому что наша живопись столь же мало «изображает», как скульптура – «моделирует»; она лишь конструируется в пространстве и с помощью пространства».
