Посреди бела дня над Олимпом сверкнула молния.
— ПРИШЛО ВРЕМЯ ТЕБЕ ОТПРАВИТЬСЯ В ПУСТЫНЮ СИНАЙ.
— Я готов, Отец, — ответил Гермес.
Песнь восьмая
Обычно Гермес возникал неслышно. То есть, строго говоря, не очень слышно. В физической вселенной не может совершенно отсутствовать звук, во всяком случае, если говорить о земной юдоли, посещаемой пусть даже бессмертными.
Но тот, кто всерьез размышлял о вине и женщинах, обняв сознанием голую скалу, его услышал.
Сопротивление воздуха, трепещущие крылышки на сандалиях, то ли шелест, то ли свист на грани возможностей обычного человеческого уха — и глаза сидящего открылись прежде, чем хотелось бы Гермесу.
— Хайре, Бакхус! — произнес вестник Олимпа.
— Все это очень смешно… — задумчиво отозвался объект интереса, он же временно свободный дух пустыни.
— Как-как? — переспросил Гермес, соприкасаясь с землей.
— Ты часть паутины, я не ошибаюсь?
Вечный посланник не отвечал.
— Все это смешно, мир слишком трезв.
Гермес направил жезл и твердая скала треснула.
— Мира нет, Бакхус. Есть мы.
— Я знаю… я видел… я рад, что ты навестил меня.
Гермес вздохнул спокойнее. Что ни говори, а минута была торжественней некуда.
— Я оказываю услуги бессмертным, — сказал он. — Например, общаюсь с людьми, когда необходимо. Остальные это не очень любят. Я имею в виду, в прямом контакте.
Сидящий, кажется, внимал.
— Вообще я в пантеоне самый откровенный, — продолжил Гермес, не моргнув. — Мне не за что бороться, как и Гефесту. Мы нужны, вот и все. Но Гефест никогда не сдвинется с места. Так что один я могу дать тебе совершенно бескорыстный совет, который так кстати в момент начального недоумения.
— Давай, — сказал собеседник.
— Прежде всего ты должен однозначно избрать пантеон отца нашего Зевса. Это главный совет. Если, конечно, ты не желаешь стать богом-одиночкой.
Гермес выдержал паузу.
— Одинокие боги тоже есть. Но недолго.
— Ты еще трезвее прочих… — заметил новичок.
Гермес взмахнул жезлом: трещина в скале исчезла.
— Видишь ли, я математик. Я люблю строгость суждений. Элементарный расчет показывает, что тебе выгоднее быть с нами. Привести доказательства?
— Нет.
— Тогда это будет называться аксиома. Если бы ты захотел доказательств, то мое суждение было бы теоремой. Собственно, вся разница. Потому что хоть так, хоть эдак оно верно.
— Ты меня намного старше?
— Я тебя вообще не старше. Мы живем вне времени.
— А это? — он указал вверх, где солнце поднялось уже довольно высоко.
— Это допущение. В нашем случае время стремится к бесконечности. Его все равно что нет.
Гермес начертил жезлом в воздухе огненный цилиндр, в него вписал не менее огненный шар.
— Хочешь, я расскажу тебе, как относится объем одного к другому? Это сложная задачка.
— Нет.
— Правильно. У каждого свои сущности. Тебе надо избрать пантеон — я говорю о Зевсе, — и выбрать свои сущности. Вернее, назвать. Ты их выбрал, даже если не помнишь.
— Я помню.
— Вряд ли. Возможно, осознаешь заново. Вряд ли ты все помнишь. Но не думай об этом. У тебя минимум пятьдесят лет, а не исключено, что и все сто, когда тебе нечего опасаться. Ты входишь в игру. До начала следующей эпохи есть время…
— Время, которого все равно что нет?
Гермес смахнул цилиндр вместе с шаром.
— Я собирался предложить тебе объединить усилия. Вместе мы значили бы больше.
— Если времени нет, значит спешить некуда.
— Но ты же не будешь сидеть на этой скале? Один так уже потерял вечность!
— Мне здесь нравится.
— Немудрено!
— Почему? В твоих словах противоречие…
— Где-то здесь ты впервые понял кое-что о бессмертии.
— Когда?
— Неважно. Был такой миг.
