Глава 1
Мышки мне обрадовались, я же вижу, я им еще больше, эгоист хренов, даже на первый взгляд помолодели в экспериментальной группе, если сравнивать с контрольными, а замеры, надеюсь, покажут, что первое впечатление не ошибочно.
Конечно, увеличение жизни мышек даже в десять раз даст увеличение жизни человека разве что процентов на десять. У мышки нужно найти и отключить, условно говоря, всего один предохранитель, а у нас их сотни, если не тысячи. Эволюция многократно продублировала обязательность смерти от старости, иначе получи люди бессмертие на этапе питекантропства, так бы питекантропами и остались.
Те, кто постоянно тычет якобы важными фактами, что какие-то бактерии или простейшие вроде гидры живут вечно, забывают, что эти гидры все еще гидры, несмотря на их вечную жизнь, а короткоживущие люди создали цивилизацию.
Мобильник прислал сигнал вызова, я тут же вывел изображение на стену. Оттуда смотрит хорошенькая мордочка Катеньки, глазки радостно-хитренькие, но в то же время и в чем-то непривычно печальные.
– Ой, – сказала она, – ты уже дома?
– Уже, – ответил я, – если по дороге, заезжай. Накормлю, почешу и поглажу.
– Через двадцать минут буду!
Она прибыла не через двадцать, а через пятнадцать, словно всю дорогу гнала на повышенной скорости, оставила автомобиль посреди двора, а сама ринулась мне на шею.
– Ой, ты стал и ростом выше, и крепче!.. Какая же я умная, какая я хитрая и замечательная!
Я легко подхватил на руки ее легкое, как у ребенка, тельце, покружился на месте и понес в дом. Она уютно устроилась у меня на груди, таких женщин часто берут на руки даже те мужчины, которым тяжело, но так приятно чувствовать свою явную и неоспоримую доминантность.
В доме выбрал самый уютный диван и посадил ее там, укутав ноги красивым шотландским пледом, но она сразу снова забралась мне на колени.
– Ты даже не спросил, – прошептала она на ухо с детской обидой, – как я теперь, когда я вот такая… ну, старорежимно замужняя!
Я ответил с неловкостью:
– Ты счастлива, знаю. И твой муж счастлив.
– Договаривай, – потребовала она, – я же вижу, что-то придержал, а это нечестно. Я же друг?
– Который живет в моем сердце, – заверил я. – И все мы тебя нежно любим. Надеюсь, ты не разочаруешься в своем выборе и будешь счастлива. Надеюсь не потому, что так уж желаю счастья ему, а потому что желаю его тебе…
– Договаривай, – сказала она сердито. – Что еще прячешь за спиной?
– Новые нормы морали, – ответил я с некоторой неохотой, – всегда были мягче и демократичнее старых, как бы ни ворчало старшее поколение. У питекантропов мягче, чем у обезьян, у неандертальцев мягче, чем у питекантропов, а у кроманьонцев мягче, чем у неандертальцев… и так до сегодняшнего дня. И хотя старшее поколение хоть питекантропов, хоть времен твоей бабушки всегда негодует по поводу распущенности молодежи, все-таки новая мораль побеждает и становится нормой. Потом, возможно, ее сметет еще что-то более вольное…
Она пискнула недовольно:
– Хочешь сказать, разочаруюсь?
– Я этого не хочу, – ответил я.
– Тогда…
– Мне жаждется, – пояснил я клятвенно, – чтобы ты была счастлива. Но современные женщины, ощутившие вкус свободы, как-то не рвутся надеть хиджаб, тем более никаб или вовсе чадру, паранджу или джильбаб.
Она помолчала, глядя на меня исподлобья по-детски большими трагическими глазами.
– Если ты все знал, – проговорила она тихонько, – почему не сказал?
– Что, – спросил я с тревогой, – уже ощутила?
– Не в полной мере, – буркнула она, – но что-то не так. Я представляла это иначе. И бабушка говорит…
– Бабушки все знают, – согласился я. – О том старом мире. Но он меняется стремительно, а в нем бабушкам непонятно, неуютно и потому враждебно. Хотя каждый новый мир, как бы его ни ругали, лучше предыдущего.
– Даже того, – сказала она жалобно, – когда были принцы, принцессы и добрые волшебники?
– Даже тогда, – подтвердил я, – злые короли угнетали добрых, злая мачеха обижала Золушку, а добрые волшебники прятались по лесам от злых, захвативших власть…
Она прильнула к моей груди, прижалась крепко-крепко.
– Почему мне безопасно только с тобой?
