«Вррремена пррройдут – и очень скоррро(прррозорливый – не ррродиться рррад бы);вррремена – отсрррочка пррриговоррра;бойся, дурррачье, последней жатвы!»
Разглядев на столе случайно оставленный бокал, Давид схватил его и с яростью швырнул наугад – на голос. Стекло взорвалось, осколки брызнули в стороны, рассыпавшись мелким звонким дождем. Тишина. Быстро прошагав к приоткрытым дверям, за которыми дремал коридор, Давид выскочил из гостиной.
Поспешно одевшись в своей комнате, вооружившись револьвером, Давид крадучись выбрался из особняка Огастиона Баратрана и в квартале от дома поймал экипаж…
3
Когда шатер выплыл из-за деревьев, Давид понял, что хотел увидеть на его месте пустую поляну, но сворачивать на полпути он не пожелал.
До шатра оставалось не более двадцати шагов, когда из темноты к Давиду выступили две тени. Левая, вооруженная винтовкой, щелкнув затвором, произнесла:
– Стойте, господин Гедеон. Для начала поднимите руки.
Они знали – и ждали его!
– И ведите себя как ягненок, – добавила вторая тень.
Двое коренастых мужчин в серых костюмах, сапогах и широких кепи вышли на свет. Пока Давида разоружали, он успел отметить: их физиономии оказались так похожи, и так похожи были их отвратительные тонкие усики, что «болваны», как он их сразу окрестил, могли вызвать снисходительный смех. Если бы не внушали жуткий страх – у обоих были бесстрастные лица палачей.
– Прыткий малый, – отвернув полог шатра, усмехнулся рыжеусый конферансье г-жи Элизабет.
Теперь он был не во фраке, а в сером дорожном костюме, высоких кожаных сапогах и перчатках. Лунный свет вскользь коснулся его лица, зацепился за медный кончик загнутого вверх уса, там и остался.
– Моя госпожа ожидает вас, господин Гедеон, – он отодвинул полог шатра. – Прошу.
Не задумываясь, что его ждет, Давид ступил в темноту…
В глубине просторного помещения загорелся светильник. Неяркий свет медленно осветил сцену и опустевшие ряды. Во всю шли сборы. На сцене стояли чемоданы. У правого ее края открывалось огромное зеркало: верно, то самое, в котором (по свидетельству фокусника, приятеля Пуля) горожане могли рассмотреть себя такими, какими вряд ли хотели увидеть.
Впереди колыхнулся материал, и к Давиду вышла г-жа Элизабет. В черном костюме – жакете и брюках, заломленном набок берете, она была экипирована для путешествия.
– Я ждала вас, господин Гедеон.
– Вы помните меня? – спросил Давид. – Несколько лет назад мы разговаривали с вами на Весенней площади?
– Я разговариваю с разными людьми, господин Гедеон.
– Вы были в черном, в том же берете, что и сегодня. И на ваших пальцах было ровно восемь колец, госпожа Элизабет.
– Это мой любимый наряд.
Давид шагнул вперед, но она вытянула руку:
– Оставайтесь, где стоите.
– Хорошо…
Г-жа Элизабет стояла в середине сцены, там же, где сутки назад так удачно и жестоко подбирала ключи к человеческим сердцам.
– Можно покорить пространство, но можно ли покорить время? – спросила она. – Кажется, вы не раз задавались этим вопросом, господин Гедеон?
– Может быть.
– И что вы отвечали себе?
