…Па-атр-роны у нас на исхо-о-оде, С-снаря-ады уж вышли давно-о…
— Люди работают, а они ханшин лакают, — сказал, картинно появившись в дверях, Федька. Лицо его цветет улыбкой.
— Федька! — обрадовался хозяин. — Мы тебя ждем.
— Смотри-ка, ждем, — тихо изумилась жена. — Бутылку у парня заметил в кармане, вот и ждем.
Но Алеха расслышал.
— У меня и своей выпивки хватит, баба, — а Федька мне заместо сына. Как друг.
«С чем это парень приехал? — забеспокоилась старая Крючиха. — Не иначе в коммуне был. Об Усте, видно, что привез».
Крючихе есть о чем беспокоиться: ее Устя там у себя в коммунии в какой-то женотдел записалась. Да мало записалась — в старших ходит. Бабье ли это дело? Сказывали люди: с Северькой, мужем своим, даже ругается, нрав свой женотдельский показывает. Какому мужику такое дело поглянется? А председатель коммунский, партейный Иван Лапин, хвалит вроде бы Устю.
Но Федька слова о коммунарском житье не сказал — нечего, видно, сказать, — успокаивающе кивнул головой, шумно полез за стол.
Илья запьяневшими радостными глазами уставился на Федьку.
— Бравый из тебя казак, Федча, получился. Я когда уезжал за реку, ты ведь еще и не брился и за девками не бегал.
— Бегал уже, дядя, бегал.
— Ну а сейчас?
— Чего сейчас? А! Бреюсь, бреюсь.
Илья погрозил пальцем.
Хозяйка взяла из рассохшегося шкапчика стакан, оттерла его белой тряпицей, поставила на стол.
— И закуски добавь, — распорядился Алеха.
Гостеприимный Алехин дом племянник и дядя оставили поздно. Пьяный хозяин потянулся было за ними, но тихая его жена вдруг воспротивилась:
— Ложись-ка спать, гулеван.
— Илюха, друг! — Крюков стоял посредине горницы босой. Желтоватая бязевая рубаха широко расстегнута на груди, вылезла из-под ошкура шаровар. — Плясать будем…
— Ты и верно спи, — посоветовал ему Стрельников. Федька повел ночевать дядю в свой пустой дом. Они шли темным переулком, останавливались беспричинно, охлопывали друг друга по спине.
Федькин дом в запустении. Во дворе на месте амбара короткие столбики и высокая крапива.
— Бесприютно живешь, — сказал Илья с пьяной откровенностью. — Плохо живешь.
В избе Федька засветил лампу.
Илья повернулся было в передний угол, поднес сложенные щепотью пальцы ко лбу — давно не переступал он порог этого дома, — но сразу опустил руку.
— Не держишь икон?
— Всех Богородиц мать в коммуну уперла. Без образов живу.
— А и не надо, — легко согласился Илья.
— Выпить еще хочешь, дядя Илья?
— Да кто ж от выпивки отказывается? Налей. Уважь.
Они просидели еще долго, почти до первых петухов. Разговор был сумбурный, пьяный, и была в нем какая-то болезненная обнаженность. Это был разговор людей, спешащих высказать друг другу в порыве откровенности все наболевшее, сумрачное. Это был разговор людей, наперед знающих, что утром все забудется.
Наступали минуты просветления.
— Неправильно живешь, Федча, — грозил тогда пальцем Илья. — Хоть и весело живешь, с риском, а неправильно.
— А что мне делать?
