В те дни мой дом, слепой и запустелый,Хранил права убежища, как храм,И растворялся только беглецам,Скрывавшимся от петли и расстрела.И красный вождь, и белый офицер, –Фанатики непримиримых вер –Искали здесь, под кровлею поэта,Убежища, защиты и совета.
Да, так. Дом уцелел, ему выпал счастливый жребий: «ни власть не отняла, ни враг не сжег», но поэт, выбравший в пору «непримиримых вер» свой путь, – пусть не изгой, но «пасынок России», «немой ее укор». Нападки в советской прессе на «поэтического контрреволюционера» и «аристократа» Волошина, которому «чужда, враждебна, ненавистна современность»[438], начались уже в 1923 году и перекрыли выход в свет его стихотворных сборников. Потому, добиваясь для дома особого статуса и понимая при этом всю неустойчивость и зыбкость любого человеческого решения, Волошин творит «охранную грамоту» Дому, высоким слогом выковывая духовное послание о нем, предназначенное вечности – туда, где «мертвых кличет голос Одиссея…»
«Вопрос о даче Макса наконец разрешен в благоприятном для него смысле в законодательном порядке. Дача передана ему в полную собственность»[439], – сообщал в Москву Богаевский в апреле 1925 года.
В «коротком времени» это было чрезвычайно важное для поэта решение, защищавшее не только дом – его самого. Но благополучие было весьма шатким, внешним. Быть может, потому и дом, когда-то приют молодых «обормотов» – дачников, потом исполнявший высокую миссию храма-пристанища, опять стал иным, во всяком случае, для прежних друзей поэта.
Они будто остались в прошлом «культурном слое», не слишком вписавшись в его новый быт и историю. На расстоянии еще недавно представлявшийся раем, он вдруг будто потерял для них это свое качество. И теперь, приезжая в Крым, Кандауров и Оболенская жили в Феодосии, Судаке, Бахчисарае, лишь кратко появляясь в Коктебеле.
После смерти Пра Волошин, оставшись единственным распорядителем своего дома, «решил сделать опыт последовательного коммунизма: превратил его в бесплатный дом отдыха для писателей, ученых и художников частным образом, вне государственных санкций». Первыми результатами своего опыта был очень доволен: «У меня за лето жило 200 человек гостей (считая только тех, кто провел под кровлей больше одной ночи). Жили все очень дружно, крепко, редко кто покидал Коктебель без слез, и большинство мне пишет, что это событие и перелом в их жизни», – писал он Оболенской 25 декабря 1923[440]. После разрухи, смертей, болезней, усталости и одиночества показалось, что все вернулось – как в лучшие лета довоенного времени. «Благодатный дар восторга перед зрелищем неба, гор, который иссякал в годы наших ужасов, снова вернулся ко мне», – на письме все выглядело оптимистично. Общий дух дома возродился, все так радостно и содержательно: «совсем нет жильцов, а только гости».
