Я услышал о том ополчении от человека, имени котого, увы, уже не могу вспомнить. Войско в два десятка мужчин шло на войну, не прячась от нее и не уклоняясь от оной. Обедневший рыцарь Хорс вел за собой крестьян, вооруженных мотыгами, цепами и вилами. По слухам, на все войско было куплено три алебарды и два десятка кольчуг. Их прозвали оравой беспризорников, и мало кто знал, что воевода Хорс ради этого приобретения продал имение и большую часть полученных от отца земель. Справедливости ради замечу, Хорс не был сыном Гриммштайна, а являл собой пример достойного уроженца королевства Миглард. Он был хороший человек и любил своих крестьян. Истории не интересны такие люди, как Хорс из рода Филиппа Ткача. История забудет знамена о трех васильках на белом поле, о людях, что участвовали в чужой войне по зову сердца, но не долга.
Во время битвы на Алой равнине часть войска кальтехауэров под предводительством ярла Вальгарда высадилась севернее с целью нанести сокрушительный удар в гриммштайнский арьергард. Вальгард вел своих людей через Безымянное ущелье и там попал в засаду Миглардского ополчения. За ярлом шла страшная дружина язычников. Сотня матерых, сытых и подготовленных бойцов, способных переломить ход любой битвы. Два десятка верных сынов Гриммштайна приняли смерть, но выиграли время для нашего короля и нашей страны.
Честь им и вечная слава.
Чурбан
Его настоящее имя не интересовало никого, его жизнь волновала всех еще меньше. Он был туг на голову и трусоват. Крестьянский сын, попавший в гнездовское ополчение третьей волны.
Тщедушное животное, осел, баран, чурбан, гнездовский выродок — так его называли во время стоянок. Он не ропща принимал оскорбления и относился к ним, как к должному, но однажды во время боя у Стенающих берегов в мой госпиталь ввалился двоюродный брат короля — Йенс Лучезарный, известный своей напыщенностью и высокомерием, любимец женщин и большой любитель позолоченных доспехов. В тот час я не смог признать в пришельце Йенса, ибо его панцирь был смят, а под забралом можно было различить лишь кровавое месиво. Война сумела погасить огонь, живший в его голубых глазах. Лучезарный расталкивал раненых и, бесцеремонно рыча на моих подчиненных, протискивался в центр шатра, туда, где я проигрывал неравный бой со смертью, туда, где истекал кровью ландскнехт, одетый в цвета Братска.
— Быстрее! — рычал мне Йенс, и я в очередной раз убедился в прописной истине — аристократия ценит свои жизни выше прочих. Я просил Йенса ждать, ибо не мог оставить своего подопечного истекать кровью на хирургическом столе, решив, что раз уж Лучезарный держится на своих двоих, то и подождать ему будет по силам.
— Дубина, это приказ! — ревел Йенс и, скинув со стола бьющегося в предсмертной агонии человека, прокричал: — Вносите!
Оруженосцы Лучезарного внесли в шатер нечто отдаленно напоминающее молодого, но рослого парня, и лишь по цветам накидки я понял — на моем столе гнездовский пехотинец.
— Срезай с него одежду! — обратился я к Йенсу, дав понять, что в полевом госпитале приказы отдаю я. Йенс Лучезарный понимал это и повиновался. Он послушно извлек из-за пояса нож и принялся срезать окровавленные лохмотья с изуродованного простолюдина. Рука пациента более не годилась ни на что, грудь насквозь прошил сразу добрый десяток стрел, но извлекать их я спешить не стал. Череп несчастного был проломлен. «Мясо, выходящее из мясорубки, и то целей», — подумал тогда я и до сих пор корю себя за эту мысль.
— Спаси его, слышишь! — голос Йенса срывался на крик, заглушая стоны раненых. — Спаси его, слышишь! Сука! Я озолочу тебя!
Парень едва ли слышал нас, но не отрываясь смотрел на меня, и по его взгляду я понял — умирать несчастный был не намерен. Он цеплялся за жизнь, и хватка его была крепка.
Я принялся за работу. Позднее Йенс рассказал мне следующее: «Кальтехауэров больше, чем мы рассчитывали. У них великая армия. Они с легкостью разбили наше боевое построение и вытеснили к ручью. Я потерял большую часть бойцов и уже не рассчитывал выйти живым. На моих глазах погибал цвет златоградской аристократии, и мы были бессильны что-либо предпринять. Нас отбросили почти к королевской ставке, пройди они через нас — война бы закончилась здесь. Так бы и было, но в этом аду я увидел пехотинца, которого здесь не должно было быть. Он либо бежал от битвы, либо гнездовской пехоты больше не существовало. Не знаю. Мне известно лишь то, что враг смог обратить нас в бегство. Нас, рыцарей! И тут этот парень указал на дальний холм, туда, где еще бились Трефы и Секари. Он увидел там что-то и, вырвав штандарт из рук нашего павшего хорунжего, ринулся на врага. Один, представляешь? Без оружия, лишь со штандартом. Он остановил обращенное в панику войско, и чудом мы сумели отбить атаку кальтехауэров».
