Жар любви уже горит[96].
Найт отнюдь не владел теми легкими вольностями речи, кои, благодаря благоразумным штрихам язвительной лести, изглаживают из памяти женщины абстрактные рассуждения собеседника. Таким образом, ничего более не было сказано с обеих сторон на тему волос, глаз или цветенья человеческой красоты. Сознанье Эльфриды пропитывалось чувством собственной незначительности до тех пор, пока она с тревожной ясностью не начала ощущать ее всем своим существом, а на ее лице ясно читалось, что она сильно сконфужена. Вся их беседа в конце концов свелась к тому, что он со спокойной уверенностью принижал ее раз за разом; и в целях самозащиты Эльфрида охотно вспомнила Стефана. Он ни за что не отнесся бы ко мне с такой неприязнью, говорила она себе, он никогда не стал бы восхищаться девичьей красотой и манерами, что отличались бы от ее собственных. Правда, Стефан признался, что любит ее; мистер Найт никогда не говорил ничего подобного. Но это соображение ничуть ее не утешило, и мысль о том, сколь незначительна ее особа во мнении Найта, по-прежнему причиняла ей мучительную боль. Вот бы все было наоборот – пусть бы Стефан любил ее вопреки тому, что ему нравятся совсем другие девушки, а Найт был бы равнодушен к ней, несмотря на то что она соответствовала бы его идеалу, тогда положение дел вызвало бы у нее куда более счастливые мысли. А пока что выходило, что восхищение Стефана могло корениться в слепоте, которая была следствием страсти. Возможно, любой зоркий мужчина вынесет ее внешности обвинительный приговор.
Остаток субботнего дня они в основном провели в обществе старших обитателей дома, и не возникало такой беседы, которая велась бы только между ними двоими. В ту ночь, когда Эльфрида лежала в постели, ее мысли вернулись к прежнему предмету. То она настойчиво твердила, что это было проявлением его дурных манер и оттого он так решительно выражал свое мнение; то в следующий миг убеждала себя в том, что это была истинная честность.
– Ах, что же я за бедная такая невеличка! – промолвила она, вздохнув. – Люди любят его, он водит компанию с большим миром, и их ни в малейшей степени не интересует и то, что я думаю, и то, как я выгляжу.
Возможно, мужчина, который попал в мысли женщины таким прямым путем, уже наполовину завоевал ее сердце, а дистанция между этими двумя пунктами общеизвестно короткая.
– Неужели ты вправду уезжаешь на следующей неделе? – сказала миссис Суонкорт Найту на следующий вечер, в воскресенье.
Все они неторопливо взбирались на холм, направляясь к церкви, где в последний раз должно было пройти богослужение, и достойно удивления, что для этого избрали не обеденное время, а вечернее, после которого собирались начать демонтаж полуразрушенной церкви.
– Я намереваюсь ехать через Корк[97] из Бристоля[98], – отвечал Найт. – И потом поеду в Дублин.
– Возвращайтесь тем же путем, и погостите у нас немного дольше, – сказал священник. – Неделя – это же ничто. Мы едва успели заметить ваше присутствие в доме. Я вспоминаю одну историю…
Священник неожиданно оборвал себя. Он забыл, что было воскресенье, и слишком уж увлекся будничным направлением мыслей, но ветер вдруг переменил направление, и вечерний бриз раздул колоколом его сутану, коя таким образом попала в поле его зрения и напомнила ему кое-что.
Он тут же отклонил в сторону течение своего повествования, с ловкостью, которой требовал случай.
– …историю о левите[99], что совершил путешествие в Вифлеем[100], из которой позавчера я и взял текст для моей сегодняшней проповеди, это как раз вспомнилось кстати, – продолжал он с интонациями человека, который вовсе и не думал минутой ранее поведать скабрезную историю буднего дня и не размышлял ни о чем, кроме святого воскресенья, на протяжении нескольких недель. – Что получил он в конце из-за своей неугомонности? Если бы он остался во граде иевусейском[101] и не стремился бы так нетерпеливо во град Гиву[102], никаких неприятностей с ним бы не случилось[103].
