Простите, пожалуйста, мое непростительное поведение. Это произошло ненамеренно и, уверяю Вас, не от недостатка почтения к Вам, а только от любви, которую Вы сумели пробудить за эти годы. Возможно, когда-нибудь Вы поймете, как человек, который уже видит перед собой конец жизни, целиком забывается вдруг, думая только об огромности предстоящей потери. Я не желал оскорблять Вас, и Вы, вероятно, уже поняли, что я приглашал Вас посмотреть картину с самыми чистыми намерениями. Это незаурядная работа, я не сомневаюсь, что за ней последуют многие другие, но прошу Вас, в знак того, что Вы прощаете меня, позвольте представить жюри первое из Ваших великих полотен. Думаю, они не смогут не заметить его утонченности и изящества, а если окажутся так глупы, что отвергнут, все же его увидят хотя бы члены жюри. Я подчинюсь Вашему требованию выставить картину под вымышленным или настоящим именем. Снизойдите до согласия, позволив мне думать, что я оказал некоторую услугу вашему дару — и Вам.
Я, со своей стороны, решился выставить картину с портретом моего юного друга, поскольку она восхитила Вас, но ее, разумеется, представлю под собственным именем, и ожидаю, что она по всей вероятности будет отвергнута. Мы должны приготовиться к удару.
Ваш покорный слуга.
О. В.
Глава 46
МЭРИ
В моей жизни с Робертом Оливером есть вещи, в которых я сама не могу разобраться, а мне бы хотелось, если это вообще возможно. Во время одной из последних ссор Роберт сказал, что наши отношения с самого начала пошли вкривь и вкось, потому что я отняла его у другой. Это было ужасное, совершенное вранье, но была в нем и правда: он был уже женат, когда я впервые в него влюбилась, и все еще был женат, когда я полюбила его во второй раз.
Я на прошлой неделе рассказала своей сестре, Марте, что врач попросил меня вспомнить все, что смогу, о Роберте Оливере, а она ответила: «Ну, вот тебе благоприятный случай говорить о нем двадцать пять часов подряд, никому не наскучив». Я ей сказала: «Тебе-то я точно не дам прочитать». Хотя я не в обиде на нее за ехидство — она меня любит, и в самое трудное время большая часть моих слез пролилась ей в жилетку. Она замечательная сестра, очень терпеливая. Может, история с Робертом принесла бы мне больше вреда, если бы не ее помощь. С другой стороны, послушайся я ее советов, в моей жизни не случилось бы многого, о чем я и теперь не жалею. Моя сестра — женщина практичная, но ей случается кое о чем жалеть, а мне, как правило, — нет, хотя любовь к Роберту Оливеру может оказаться среди исключений.
Мне хочется рассказать все с начала до конца, поэтому начну с себя. Я, как и Марта, родилась в Филадельфии. Наши родители разошлись, когда мне было пять лет, а Марте — четыре года, и после развода отец все более отдалялся. Он переехал из нашего района, Честнат-Хилл, в центр, жил в гостиничных номерах и в красивых пустых квартирах. Мы гостили у него сначала раз в неделю, потом раз в две недели, и больше рассматривали карикатуры, пока он перечитывал пачки бумаг, которые называл «делами». Так же он называл трусы, и мы как-то нашли у него под кроватью пару его «дел», сцепленных в один комок с другими, из бежевых кружев. Мы не могли решить, что с ним делать, но оставлять их на месте тоже не хотелось, поэтому, когда папа вышел на угол купить воскресный номер «Инквайер» и рогалики для нас — обычно это занимало часа три-четыре — мы в кастрюле вынесли их на задний двор его каменного многоквартирного дома и похоронили между кованой решеткой и обвитым плющом деревом.
Мне исполнилось девять лет, когда папа переехал из Филадельфии в Сан-Франциско. С тех пор мы гостили у него раз в год. В Сан-Франциско было веселее: из высоких окон папиной квартиры открывался затянутый туманом океан, и чаек можно было кормить прямо с балкона. Маззи, наша мамочка, отправляла нас к нему самолетом одних с тех пор, как решила, что мы уже достаточно взрослые. Потом наши визиты в Сан-Франциско сократились до раза в два года, потом в три, потом перешли в режим «время от времени», когда нам хотелось, и Маззи выделяла нам деньги, а потом папа получил работу в Токио и совсем испарился, а нам прислал свой снимок в обнимку с японкой.
Мне кажется, Маззи обрадовалась, когда папа уехал в Сан-Франциско. Теперь она могла целиком заниматься Мартой и мною и занялась нами так усердно и энергично, что ни мне, ни Марте никогда не хотелось иметь детей. По словам Марты, ей кажется, она считала бы себя обязанной делать все, что делала для нас мать, и больше того, а это скучно, а я думаю, мы обе в глубине души сознаем, что нам такое не по силам. Пользуясь солидным банковским счетом своих родителей квакеров (мы так и не узнали, был ли он в нефтяных или железнодорожных акциях или просто денежным), Маззи обеспечила нам двенадцать лет в отличной квакерской «Школе друзей», где учителя с тихими голосами и с безупречными седыми прическами заботливо опускались на колени, чтобы проверить, все ли с тобой в порядке, после того как кто-то запустил в тебя кирпичом. Мы изучали труды Джорджа Фокса, посещали собрания и сажали подсолнечники в неблагополучном северном районе Филадельфии.
