Леди я клятву навеки даю,Ставлю и сердце, и душу свою,Верен ей буду, как тот остролист,Что и зимой сохраняет свой лист.
Рядом с плющом остролист всегда зелен.Даже зимой, в пору вьюг и метелей,Рядом с плющом остролист всегда зелен.
Закончив петь, он опустился на колени, почтительно снял зеленый бархатный берет с белым пером и, прижав его к сердцу, пылко заявил:
– Вечной, как листья падуба, будет моя любовь к вам, ваше величество!
Затем он хлопнул в ладоши, и перед нами появились два юных пажа, похожих на маленьких златокудрых ангелов, дрожащих от холода, – ведь одеты они были только в белоснежные набедренные повязки, а на спинах их трепетали позолоченные крылышки. Один из них подбежал ко мне, а другой – к Роберту, и каждый нес в руках по серебряному подносу с золотым кубком, который был украшен изящным орнаментом из сердечек и любовных узелков.
Роберт дерзко объявил во всеуслышание:
– Так выпьем же за вечную любовь! – И поднял кубок, глядя на меня.
Я неуверенно улыбнулась ему в ответ и вежливо пригубила красного вина из кубка. Мне, конечно же, сотни раз рассказывали историю о том, как мой отец спел когда-то эту песню моей матери и как она, много лет спустя, уже попав в немилость, спела ее ему сама, чтобы напомнить о том, что он совсем позабыл ее, увлекшись Джейн Сеймур.
– Это еще не конец, моя королева, далеко не конец, – посулил Роберт, указывая рукой на помост.
Усевшись на подушки подле меня, он взял мою руку и приник к ней губами, играя с кольцами и не обращая никакого внимания на тех, кто хмурился и перешептывался, недовольный тем, как фамильярно ведет себя лорд Роберт в отношении самой королевы. И действительно, теперь он держался как настоящий король, ощущая себя со мной на равных, а то и выше. Именно поэтому мне так нравилось быть с ним – он был таким естественным, таким настоящим и непосредственным, что я порой забывала о его истинном положении.
– Роберт, – тихонько обратилась я к нему, так, чтобы никто нас не услышал, – не будь я королевой, любил бы ты меня так же сильно?
– Но ты ведь королева! – усмехнулся он мне в ответ, склонившись к моему лицу и украдкой поцеловав в щеку, после чего поднялся, бросился к помосту и скрылся за зеленым бархатным занавесом.
– Да, Роберт, – кивнула тем временем я и горько призналась сама себе, пока он не слышал, – я – королева.
Занавес поднялся, и перед нашими изумленными взорами предстала картина, на которой был изображен замок, стоявший на высоком холме. Подле пейзажа в величественной позе замер Роберт, закутавшийся в подбитую роскошным мехом пурпурную накидку, с украшенной самоцветами короной на голове. Вокруг него толпились лебезящие крестьяне, падая перед ним ниц, прижимая береты и чепцы к груди и пожирая его обожающими взглядами.
Перед обезумевшими почитателями из простого народа, прямо у ног Роберта, стоял на коленях мой дорогой рыжеволосый Трусбери, граф Шрусбери. Залившийся краской, он стал похож на пунцовую ягоду. Почтенный дворянин нервно откашлялся и стал срывающимся от волнения голосом декламировать строки из Чосера, вкладывая в высокие эти слова страсти не более, чем проговаривающий вслух алфавит ребенок. Он молил великого государя жениться и тем самым подарить будущее своему королевству и счастье – своему народу. Читая стихи Чосера, он мало-помалу поворачивался в мою сторону, не поднимаясь с колен, и в конце концов мы с ним оказались лицом к лицу.
О государь, мы вашей добротойПриучены к вам все свои сомненьяВсегда нести с доверчивой душой.От вас и нынче ждем благоволенья.Мы просим выслушать без раздраженьяТу жалобу, которую сейчасНарод желает донести до вас.
Хотя затронут я ничуть не болеВопросом этим, чем из нас любой,Недаром я – глашатай общей воли:К кому еще с такою теплотойВы относились, о властитель мой?Не отвергайте жалобу сурово,И нам законом будет ваше слово.
В восторге мы от вас и ваших дел,Правленье ваше мы благословляем.Блажен всех ваших подданных удел,Его сравнить мы можем только с раем.Лишь об одном мы все еще мечтаем:
Чтоб вы ввели свою супругу в дом.Тогда покой мы полный обретем.
Склоните шею под ярмо покорно,Которое не к рабству вас ведет,А к власти самой сладостной, бесспорно.Ведь наших дней неудержим полет,За годом быстро исчезает год,И как бы время мы ни проводили, –Живя, мы приближаемся к могиле.
Прекрасной вашей молодости цвет,Увы, не вечен, – ждет его старенье;От смерти никому пощады нет,Она стоит пред нами грозной тенью,Но если от нее нам нет спасенья,То все же дня не знаем точно мы,Когда пробьет година вечной тьмы.
Не отвергайте ж нашего совета;Поверьте, государь: он прям и благ.Вступите, если не претит вам это,С какой-нибудь дворянкой знатной в брак.И несомненно: поступивши так,Свершите вы поступок благородный,Равно и нам и Господу угодный[24].
В конце этой пламенной речи лицо Трусбери стало пунцовым, как помидор, он так взволнованно теребил пальцами свой берет, что тот превратился в ком коричневой ткани.
