В любом случае надежда ведет нас дальше, чем страх.
Юнгер[35]76
Я выучила наизусть титры «Самой прекрасной жизни». Каждый вечер, когда начинается очередная серия, я борюсь с собой, чтобы не пропеть их во все горло. Джулию начала года весьма позабавила бы сегодняшняя Джулия.
Серия, которую мы будем смотреть сегодня вечером, очень важна: мы наконец увидим лицо священника, который столько времени заставлял учащенно биться сердце Мелани. Напряжение достигло своего апогея, глаза обитателей «Тамариска» устремлены на экран, а руки судорожно вцепились в подлокотники кресел. Как и каждый вечер, мы с Грегом сидим в последнем ряду. Исключение сегодняшнего дня – присутствие Марин. Грег пообещал ей сюрприз, если она придет.
На экране Мелани медленно поднимается на перрон, она тянет время, отдаляя развязку, которую зрители ждут не так уж долго – всего лишь полгода. Она спрашивает у контролера, действительно ли поезд, который подъезжает к перрону, прибыл из Парижа.
– Что она сказала? – спрашивает Арлетта.
– Тише! – хрипит Леон, который с тех пор, как я осмелилась расстроить его планы, сидит в первом ряду, чтобы быть как можно дальше от меня. Он бы сел еще дальше, но некуда: впереди экран.
Поезд подходит к перрону. Мелани вынимает носовой платок. Луиза тоже.
Новая сцена. Самия плачет, так как ее муж Бохер не верит ей, когда она рассказывает, что его бывшая совсем сошла с ума и угрожает украсть их ребенка. Возмущению Элизабет нет предела:
– Я бы на ее месте тут же развелась.
– А я бы на ее месте, – добавила я, – повыбивала бы ему один за другим все зубы и засунула бы их ему в глотку.
Пансионеры обернулись и с удивлением посмотрели на меня. Может быть, я слишком близко принимаю все к сердцу?
Возвращаемся на перрон. Мелани проверяет по телефону номер вагона, в котором едет Люк – отец Люк для близких друзей. Открывается дверь вагона, появляется крупным планом черный ботинок; новая сцена. Грег от волнения покачивает ногой.
– Все нормально? – забеспокоилась я.
– Все нормально. Не терпится узнать, на кого же он похож.
На экране Барбара спрашивает себя, должна ли она признаться Ахмеду в измене. Пьер качает головой.
– Никогда не нужно в этом признаваться, в результате облегчаешь свою совесть, но причиняешь боль окружающим.
