«Терапевт заметил: “Это страшно – когда настолько нуждаешься в человеке, а контролировать его не можешь”. Пациентка эмоционально подхватила и продолжила эту мысль: “Это страшно потому, что вы можете убить меня своими словами… или равнодушием, или отказом от меня”. А терапевт добавил: “Теперь нам ясно, почему вам так нужно, чтобы я был идеальным”»[457].
Когда терапевт не оправдывает этих идеализированных ожиданий – а это неизбежно происходит, – пациента часто охватывает ярость. Поскольку обратившемуся за помощью человеку кажется, что его жизнь зависит от спасителя, он не может позволить себе быть терпимым: здесь нет места для обычных человеческих ошибок. Рассказ ветерана Вьетнама Тима О’Брайена о его чувствах после боевого ранения иллюстрирует беспомощную, отчаянную ярость травмированного человека, которую он направляет на своего спасителя, стоит тому хоть на йоту отступить от своей роли:
«Меня разъедало желание мести. По вечерам я порой слишком много пил. Я вспоминал, как меня подстрелили, как я кричал, зовя санитаров, а потом ждал, и ждал, и ждал, разок потерял сознание, потом пришел в себя и снова кричал; как этот крик, казалось, порождал новую боль; вспоминал свою жуткую вонь, вонь пота и страха, и неловкие пальцы Бобби Йоргенсона, когда у него наконец дошли до меня руки. Я вспоминал все это, перебирал во всех подробностях… Мне хотелось заорать: “Это шок, придурок, я умираю!” – но я мог только скулить и выть. Я вспоминал это, и госпиталь, и медсестер. Я даже вспоминал свою ярость. Но больше не чувствовал ее. Единственное, что я теперь чувствовал, – это холод где-то глубоко в груди. Пункт первый: тот парень едва не угробил меня. Пункт второй: это не должно сойти ему с рук»[458].
Это свидетельство говорит не только о беспомощной ярости человека, испытывающего страх смерти, но и об ошибочном переносе этой ярости с истинного виновника на того, кто пытается помочь. В восприятии солдата его чуть не убил санитар, а не вражеский солдат. Его ярость еще более усиливается чувством унижения и стыда. Хотя он отчаянно нуждается в помощи, ему до смерти стыдно, что его видят в таком жалком физическом состоянии. Пока его раны заживают в госпитале, он обдумывает план мести – не врагу, а неумелому спасителю. Многие травмированные люди ощущают похожую злобу на специалистов, которые пытаются помочь им, и лелеют похожие фантазии о мести. В этих фантазиях они мечтают ввергнуть терапевта, вызывающего чувства разочарования и зависти, в то же невыносимое состояние ужаса, беспомощности и стыда, от которого страдают сами.
Хотя травмированный пациент ощущает отчаянную потребность положиться на честность и компетентность терапевта, он не может этого сделать, поскольку его способность к доверию подорвана травмирующим опытом. В то время как в других терапевтических отношениях некоторая степень доверия может подразумеваться с самого начала, в терапии с людьми, пережившими или переживающими травмирующий опыт, никаких гарантий этого изначального условия нет[459]. Пациент вступает в терапевтические отношения, будучи легкой добычей для всевозможных подозрений и сомнений.
