Нью-Джерси. Дом Брайана Боумана. Дом, возле которого Стана бывала уже трижды, но еще ни разу не была так близка, чтобы попасть внутрь.
«А что если у него жена инвалид? Или еще что?» – думала стана, открывая дверь.
В доме было тихо, пахло одеколоном Боумана, бумагой, пыльными коврами.
«Нет. В таком доме не может жить женщина и трое детей», – решила Стана, заглянула на кухню, вздрогнула, увидев женщину на кухне, хотела убежать, но ноги предательски онемели. «Ладно, я ведь сюда все равно поговорить приехала», – сказала себе Стана, прошла на кухню, замерла.
Женщина. Фигура. Образ. Стана не знала, как это назвать, подошла чуть ближе, тронула бумажного человека. Работа была идеальной. Боуман превзошел сам себя, но… Стана, не моргая, смотрела на лицо женщины, о которой так много рассказывал ей Боуман.
«А дети?».
Стана покинула кухню. Нашла бумажного мальчика на лестнице, еще один сидел у телевизора. Девочка лет трех спала в кровати. Бумажная девочка.
Голова пошла кругом. Стана заставила себя дышать, борясь с тошнотой.
8
Боуман вернулся ближе к утру, открыл дверь, вошел в дом.
– Я дома! – услышала Стана его голос, затем шаги.
Мастер увидел собранные в гостиной бумажные фигуры, замер, глуповато улыбнулся, увидел Стану, вздрогнул.
– Что ты здесь делаешь? – спросил он.
– Что я здесь делаю? – опешила она. – Что ты, черт возьми, здесь делал? Это что такое?!
Она толкнула бумажный манекен женщины. Манекен наклонился, начал падать. Боуман вскрикнул, метнулся вперед, поймал манекен на руки, наградил Стану гневным взглядом.
– Тебе лучше уйти, – прошипел он. – Уходи, я все улажу.
– Все уладишь?! – у нее по коже пробежал озноб. – Ты хоть понимаешь, что это… это… – она вздрогнула. – Ты ведь думаешь, что они живые, верно?
Боуман не ответил, взял на руки крохотную бумажную фигуру девочки.
– Что она здесь делает? – спросил он не то бумажную женщину, не то Стану. – Ей давно пора спать.
Он поднялся на второй этаж. Стана проводила его взглядом, повернулась, шагнула к двери, собираясь уйти, остановилась. В груди вспыхнул гнев. Бумажные фигуры застонали, закорчились. Стана рвала их, мяла, топтала ногами, затем, обессиленная, села на лестницу. В голове звенела пустота. Время замерло, притаилось, ожидая, когда вернется Боуман.
9
Мастер уложил бумажного ребенка в кровать, укрыл одеялом. Уходить не хотелось, поэтому он стоял в дверях какое-то время, затем выключил в детской свет. Думать ни о чем не хотелось. Да и мыслей не было. Он подошел к ведущей вниз лестнице. Увидел Стану. В памяти вспыхнуло что-то теплое, нежное, желанное, затем взгляд зацепился за обрывки бумаги на полу. Сердце сжалось.
– Нет! – прошептал Боуман, сбегая с лестницы, бросил на Стану безумный взгляд, упал на колени, возле разорванных фантазий.
– Это всего лишь бумага, – тихо сказала ему Стана.
Он не ответил.
– Да посмотри же! – ей захотелось ударить его, привести в чувство.
– Не трогай меня! – заорал на нее Боуман. По его щекам катились слезы, вены на лбу вздулись.
– Ты действительно спятил, – прошептала Стана не столько ему, сколько себе.
