«Могу лишь сказать, что невозможность представить себе, чтобы эта величественная и чудесная Вселенная вместе с нашим самосознающим «я» возникла случайно, кажется мне главным доводом в пользу существования Бога…»
Ч. Дарвин 26 сентября 1942 года. Левобережное Цимлянское городище.
Артюхов медленно обошел провал в полу. Повел лучом фонарика к ногам костяка и назад, к черепу. После чего без выдумки, но с душой, выматерился.
Герман бесстрастно взирал на то, как учёный коллега теряет связь с реальностью – его собственная первая встреча с тем, что не укладывается в привычные представления о прошлом человечества, происходила примерно так же.
«Миша рассчитывал найти здесь подтверждение своим экстравагантным гипотезам о «когтях», и о единственном походе на хазар Святослава Игоревича. И Миша заранее страшился драки с ученой братией. Еще бы! У тех защищены докторские и кандидатские, как минимум, по двум княжьим походам. И, согласившись с его теорией, они как бы распишутся в том, что им дали научные степени за красивые глаза и бутылку армянского. Да, но предъявить миру костяк гиганта – это тебе не походы Святослава, это – переворот во всей научной картине мира. Фантазии Конан-Дойла побивают научный взгляд!».
Все члены группы стояли молча и слушали горестные чертыханья археолога, опустившегося на колени у края могилы. Герман улыбнулся.
«Верно, Миша, твой мозг сейчас пытается привязать находку к чему-то понятному, известному науке. Увы, это не хазары, и не русичи, и даже не ромеи. Это – одна из тех находок, что обычно складываются в музейных запасниках до лучших времен, пока не придумают им объяснение. Чаще не придумывают. Так они там и лежат. А допуск к запасникам получают только люди проверенные, как говорит Никольский – свои. Которые поймут эти находки именно так, как следует».
Фитисов первым стряхнул оцепенение, и тут же напустился на своих людей:
– Не туда повылуплялись, родненькие! Вы разведка или малохольные? Пока наука работает, всё внимание на входы-выходы!
Разведчики поспешно бросились выполнять распоряжения. Суслин с Семечкой исчезли в том коридоре, из которого они только что пришли, а Иван-Абрам и Нестеров заняли позицию у пролома в стене, ведущего вглубь подземелья.
Герман тоже отвлёкся от могилы. Вспомнив, что костяки и захоронения – специализация не его, а Артюхова, он оставил Михаила Капитоновича наедине с находкой. Сам же пошёл осматривать стены. Начал со входного проёма.
Он провел рукой по идеально ровной кромке камня, затем, вынув свою бритву, попробовал просунуть лезвие в стык между плитами. Ничего не вышло – плиты прилегали плотно, словно их, прежде чем уложить друг на друга, подвергали шлифовке.
«Можно назвать это дверной коробкой, если бы речь шла не о граните, а о дереве. Хотя, судя по гладкой, словно лист бумаги поверхности – для тех, кто выдолбил эту погребальную камеру, гранит был не твёрже дерева.
Луч фонарика скользнул дальше.
«Ага, вот и орнамент!», – Герман, прикрыв глаза, попытался сопоставить рисунки на стене с теми, что он видел некогда внутри чёрной тибетской пирамиды.
«Те совсем не похожи, что немудрено, ведь пирамида находится на другом конце света, следовательно, и культура другая, – продолжал размышлять Герман, ведя рукой по холодному камню. – Да, тот орнамент имел смысловую нагрузку, а здесь её нет... А так ли? Изящные рисунки на стенах египетских храмов долгое время считали просто красивым орнаментом и, если бы не умница Шампольон[114], так было бы и по сей день. Может, это тоже не просто орнамент? Вот тут что-то знакомое… Нет, не то! Где же, скажите на милость, единый протоязык? Ну, что за кошмарное чувство своего-чужого дома? Будто вернулся домой, а вещи лежат не так, как я их оставлял, определенно не так…».
