Ждал герояНепростой и грустный путь.Опостылев,Отодвинулись победы.Всё вернётся,Только жизни не вернуть.Оборвавшись,Не продолжится беседа…
Песня увенчалась невозможно долгим, медленно замирающим вздохом. Прошлое, восставшее в суровой телесности, снова завлекалось туманами. Наконец стало тихо. И ещё долго было совсем тихо.
Неустроево неустройство
– Эй!.. – долетел со стороны леса голос Пороши.
Оклик словно бы вернул все прочие звуки. Снежные шорохи, скрип рожнов, шипение жира, капающего в горячие угли.
– Нос привёл, – засмеялся Хотён.
Дурманящий запах почти готового мяса вправду был ощутим за версту. Однако Пороша вернулся в притон не сам по себе, даже не с товарищем по дозору. За ним, весь в белой о́киди, следовал чужой лыжник.
Парни начали вскакивать. Праздник праздником, а оружие у всех было наготове.
– Кого привёл, сын? – спросил Ветер.
– Девку, отец! – отозвался Пороша. – Речётся Неустроевой захребетницей. Самого главного моранича велит показать!
– Девку, – заволновалось тайное воинство.
Отроков Чёрной Пятери ласково принимали в острожках и затонах, лукавые любушки норовили заглянуть в крепость, но эта, одёжная без почтения к морозу, пришла за другим. С одного взгляда видно: не по зрелому умыслу в путь сорвалась – от погибели удирала.
Вблизи костра она сдёрнула утлый плат, намотанный на лицо. Тёмные волосы, тёмные ввалившиеся глаза. Шагнула прямо к Ветру, неловко, подвернув лыжи, бухнулась в ноги:
– Батюшка… оборони! Злые вороги натекли…
Старик Неустрой жил на севере, в дальней во́рге залива. Тамошний люд уже к Чёрной Пятери не тянул. Однако лесной притон обжил старое селище, от которого пошли чуть не все здешние острожки и затоны. Какое ни есть, а родство. Ветер нагнулся, поднял девку. Заглянул в лицо, спросил ровным голосом, грозно, торжественно:
– Кто смеет обидеть сущих в тени дома Владычицы?
Она пыталась говорить, губы слушались плохо, зубы постукивали.
– Люди странные из лесу вышли… Сказались переселенцами… приюта попросили, а сами…
– Не спеши, дитятко, – остановил Ветер. – Что за странники, отколь путь держали?
– Мужей полторы дюжины… бабы… С восточной стороны, якобы из Кривулкина острожка выходцы.
Источник нахмурился. Возвысил голос:
– Слыхал кто про Кривулкин острожок?
– Кричанов есть и Кропоткин, а такого не знаем.
– Ворон, ты к Пролётищу бегал! Не случалось захаживать?
– Не… И в начертаниях не видал.
Ветер кивнул, что-то для себя уяснив.
– Дальше сказывай.
Девкина повесть была беззатейлива и страшна. Сперва набродный люд держал себя скромно. Бабы, изнурённые кочёвкой, на удивление неболтливые, выменивали съестное. Мужи, заросшие, диковатые, обходились своим кружком. Слушались хромого большака по прозвищу Навязень.
– Навязень, – повторил Ветер задумчиво. Слово означало кистень-цепник.
Девка всхлипнула. Уняла готовые вырваться слёзы.
– Дядька Неустрой тоже вот… сказал, небось шайка повольная…
Ветер досадливо нахмурил брови:
– Что ж сразу не затворился да к нам гонца не послал?
