В тот час, когда погаснет солнце, Она забьется, запоет — Светлее звонкого червонца И полнозвучней синих вод.
Константин Бальмонт. Двойная жизнь Когда уцелевшие в бою принесли разрубленный пояс, Дарсата почувствовала, как когтистые лапы барса сдавливают ее сердце.
Сестра! Амаканга!
На мгновение весь мир растворился во мгле.
Амаканга! Сестра!
Ударить предателя прямо сейчас в сердце, и никто не заступится за него, не прикроет своим телом. Даже самые верные, что стоят за его плечами, бровью не поведут. Но…
Дарсата прикрыла глаза — держись! — не давая горю завладеть разумом — держись! Ведь она осарта — женщина справедливого Арта, — способная видеть суть человеческую.
— О боги! — прошептал Мадсак.
Дарсата повернулась к нему. Амаканга мертва, но вождь, муж смотрит на разрубленный пояс, как на ядовитую гадюку. И вместе с тем в глубине его глаз горит алчный огонь — наконец-то! Теперь власть целиком в его руках. Мадсак протянул рог, украшенный золотом, рабу-виночерпию, и тот ловко наполнил сосуд, не пролив ни капли.
Проклятый рогоносец! Даже в такой скорбный час он не упустил момент напиться. Любимый рог всегда при нем, за что знать и прозвала его Рогоносцем. Что ж, у кого в руках постоянно рог, полный вина, власть не удержит.
Вождь плеснул вина в жаровню. Привычная поминальная жертва показалась Дарсате хвалой богам. Сторонники Мадсака довольно переглянулись. Взгляды быстрые, едва уловимые, но и без слов понятно, кто теперь у власти союза племен. Уж точно не этот пьющий властолюбец — Медовый Олень.
Таскар. Он принес пояс Амаканги. Отчего же ты опускаешь глаза, могучий параласпайн — железный копьеносец? Отчего не смотришь на Дарсату? Гнетет ли тебя тяжкая утрата, грозящая изгнанием в свой удел, или?.. Или ты знаешь нечто, скрытое от глаз скорбящего мужа — твоего вождя?
Мадсак не притронулся к поясу Амаканги. Дарсата вышла вперед — Арта, дай силу ее ногам! — приняла скорбный дар от уцелевшего в бою. На мгновение их взгляды встретились. Надежда! Маленькую толику надежды увидела жрица в глазах Таскара. Варкас и Арсанар, стоящие у входа в шатер вождя, сражавшиеся плечом к плечу с Амакангой, тоже смотрели на нее с надеждой.
Значит, сестра жива? Ранена? Верные параласпайны спрятали ее от предателя-мужа?
— Мы потеряли ее, — сказал Таскар уже в шатре осарты, когда они остались наедине. — Нам пришлось отступить малым клином. Большая часть сарматов осталась прикрывать царицу, но скифы припрятали засадный отряд и ударили с тыла, насели с двух сторон.
Воин сжал кулаки, его глаза сверкнули доблестной яростью, блеск клинков отразился в них.
— Нас накрыл туман. — Его плечи поникли, Таскар ссутулился. — Он был густым, словно молоко кобылицы. Я окликнул Амакангу. Скифы тоже заорали от испуга на все голоса. А когда пелена спала… Мы остались втроем.
Таскар перевел дух. Дарсата поднесла ему кубок с вином, чтобы параласпайн смочил пересохшее горло. Он принял его обеими руками, словно изнывал от жажды.
— Мы нашли сброшенные доспехи Амаканги недалеко от места засады, — продолжил он. — Удар скифского аки-нака пришелся… — воин провел ладонью по завязкам доспехов на левом боку, — и разрубил пояс на стыке пластин. Мы двинулись по ее следу…
Ему трудно было говорить. Таскар — один из тех, кто завоевывал свое положение не за спиной вождей, а вместе с Амакангой сопровождал караваны Шелкового пути, кто вернулся следом за ней — победительницей грифонов — в сиянии славы.
