И почти незаметное, медленное, продвиженье,передвиженье, медленное, на семь слогов,На семь музыкальных знаков, передвиженье,на семь изначальных звуков, на семь шагов,и восхожденье, медленное восхожденье,передвиженье к невидимой той гряде,где почти не имеет значенья до или после,и совсем не имеет значенья когда и где…На примере собственной судьбы легче рассказывать о том, что мы живем в вечном времени и связаны со всем, что нас окружает.
В Испании, в старинном городке Сеговии, в каменном дворике монастырском, залитом солнцем, я помню гигантский зеленый мирт. Под ним колодец. Если в него тихонько петь, то песня будет гулко звучать во всем соборе.
Бывают счастливцы, одаренные глубоким звучным голосом, идущим прямо из сердцевины существа. Другому для проникновения в самое чрево звука предстоит созреть как личности, многое пережить, повидать, прочитать, пройти сквозь огонь, воду и медные трубы. Тогда, лишь подав голос, ты сможешь затронуть душу слушателя.
Радио должно объяснять, утешать, поддерживать. Каждый человек испытывает невзгоды, разлуки, потери – любой, в самое, казалось бы, мирное время. Поэтому необходимы мягкость и теплота в разговоре, выразительность и жизнелюбие. Но запредельно молодцеватый тон ведущего кажется неискренним, таким же, как раньше – казенное чтение по бумажке. Возникает атмосфера сфабрикованной бодрости, не оставляющей места для других эмоций.
Ведь в студию может позвонить человек немолодой, из больницы, которому не с кем словом перемолвиться. Я слышала, как в эфир такому вот бескомпромиссному оптимисту позвонила женщина с грустным голосом, назвалась по имени-отчеству, сказала, что ей сделали операцию… Повисла до того продолжительная пауза – пока он искал верный тон, сбавлял обороты, тормозил, как паровоз, перед которым возникли человеческие очертания, – что за это время в космосе зародилось несколько новых миров и пара-тройка угасли.
Нам нужна память детства, воспоминания о доме, где мы родились, о людях, которые нас окружали и согревали своей любовью, о книгах, спектаклях, фильмах, на которых мы росли, о друзьях детства, об утраченной любви, о жизни, когда каждая секунда была напряженной, пылающей, жгучей.
Моя подруга Нина провела детство в горах Армении, в деревне Вачаган. И вот она рассказывала, как недавно зашла в старый дом, где когда-то пекли хлеб – в глиняных мисках замешивали тесто, разводили огонь… Там стояли тогда на столе граненые стаканы, большой чайник всегда кипел на огне. И какие-то старые женщины ей говорили: «Заходи, возьми хлеба, пей чай, осторожно, не обожгись».
– Это были совсем незнакомые женщины, – рассказывала она. – А теперь я шла мимо и заглянула туда: пусто, сыро, в потолке дырка, стены покосились. И вдруг все так ожило, я как будто увидела этих женщин, услышала их голоса: «Заходи! На, возьми хлеба, пей чай…» И этот запах…
Философ и богослов Павел Флоренский вел странный дневник. Вроде все обычно: год, дата, а что он пишет? О том, что в этот день вспомнил. Время не есть некое движение по прямой, говорил он, время круглое. Прошлое не уходит, а просто сворачивается в клубок. Он так и назвал свой дневник: «Дневник воспоминаний».
Хочется удержать прошлое, запечатлеть бывшее. Мне близка идея космиста Николая Федоровича Федорова о Музее Предков – собирании, хранении, изучении поглощенных временем феноменов, по тающим следам, исчезающим отпечаткам, письмам, дневникам, вещам, документам, фотографиям, меркнущему сиянию, стихающим отголоскам. Все это – кирпичики, из которых строится дом, куда возвращается человек, чтобы воскреснуть в нашей памяти.
Фото Леонида Тишкова
