КавалерияЭто была тяжелая неделя. Отлаженный механизм жизни ШНыра дал сбой. Странно, что кто-то еще продолжал нырять и возвращался с закладками. В основном это делали Даня и Влад Ганич – люди автономные, как раз и навсегда заведенный механизм, живущие по своей изолированной программе. Алиса, щелкая секатором, возилась с утра до ночи в Зеленом лабиринте, на все вопросы отзываясь фразой: «Меня ничем не грузить! Не хочу морщить мозг!» Фреда рулила мамой, а заодно и ШНыром, в тех требующих женской руки областях жизни, куда не дотягивались короткие пальцы Кузепыча. Боброк и Сухан хозяйством не занимались вообще. Боброк воспринимался как часть пегасни и оружейной комнаты, а Сухан был как убийственные мерные часы с палицей-маятником. Тик-так. Эпоха Петра Великого идет к вам!
Штопочка лежала в реанимации. К ней никого не пускали, однако Родион нашел способ ее посещать. Сухан делал в пространстве прорезь и проводил Родиона сквозь нее. Телепортация могла сбить настройки медицинских приборов. Происходило это обычно ночью, когда на все отделение оставались только дежурный врач и медсестра. И они обитали где-то там, дальше по коридору, возникая лишь изредка, чтобы сделать укол или поменять опустевшую капельницу. Родион успевал спрятаться. Медсестра уходила, и он опять подолгу стоял перед кроватью Штопочки. Чаще всего Штопочка спала, и Родион не будил ее, но порой просыпалась и разговаривала с ним.
Штопочка лежала слабая, бледная, неузнаваемая. Что-то в ней проступало непривычное, женское, покорное. Не верилось, что это она недавно хлопала бичом, материлась, метала в мишень саперку и кусала Зверя, когда он выводил ее из себя. Когда Родион напоминал ей об этом, Штопочка слабо улыбалась. Она и сама уже не верила, что все, что было раньше, вся ее жизнь в ШНыре не привиделась ей. Это был другой человек – отрешенный, стоящий на земле лишь одной ногой, а незримыми крыльями тянущийся вверх.
О чем они говорили? Этого нельзя пересказать. Поначалу это был случайный нащупывающий разговор двух людей, из которых один, быть может, скоро умрет, а другой как-то будет жить дальше. «Как там Зверь?» – «Да ничего. Стоит в деннике». – «Кто-нибудь на нем ездит?» – «Да кто ж к нему сунется?»
Постепенно разговор терял связь с реальностью. Они почти бредили. Штопочке и Родиону чудилось, что они опять бегут по лесу или зарылись ночью в прелые листья, чтобы немного согреться.
– Вот я разжег костер!.. Собрали, короче, дров… – хрипло произносил Родион, и Штопочка невольно оглядывалась, хотя знала, что за спиной у Родиона никакого костра нет. Только длинная тень от соседнего отключенного монитора.
– Наломали мы, короче, дров! – поправляла Штопочка и слабо улыбалась.
– А помнишь лесных старушек? – продолжал Родион.
Далеко от города, на раскисших грунтовках, они порой встречали невероятных людей. Несколько раз попадались крошечные старушки с маленькими личиками, с торчащими легкими волосами, похожими на одуванчик. Иногда с палками для скандинавской ходьбы, иногда без палок. Было непонятно, сколько им лет и как они забрались в такую даль. Штопочку эти старушки почему-то приводили в глубокую задумчивость. После таких встреч она всегда начинала договариваться с Родионом, что, когда ей будет девяносто лет, он тоже будет брать ее на дальние пробежки. И Родион ей обещал – не задумываясь, что и сам он будет не моложе. Да и доживет ли?
Никогда прежде Штопочка и Родион не были так близки, как сейчас в больнице. Раньше они почти и не разговаривали. Только как исключение. По лесам носились обычно молча, ведьмарей выслеживали тоже молча. Разве что изредка Родион рычал какие-то команды, типа «бежим!», «лежим!», «окружаем!», «болты взяла?» или в недовольном стиле: «куда бежишь?», «куда лежишь?», «как окружаешь?!», а Штопочка либо отвечала на эти команды ворчанием, либо просто слушалась, потому что только один Родион мог заставить ее слушаться, как ее саму слушался Зверь.
Пищала система. На мониторе всплескивали, ломаясь, пики кардиограммы. В руке у Штопочки торчал кран для капельницы, который не снимали, чтобы каждый раз не дырявить руку, только забинтовывали его и закрывали. По крану капельницы ползала золотая пчела. Вертелась на месте, недовольно гудела и словно требовала у Штопочки немедленно вытащить и выбросить эту дрянь. Но дрянь оставалась.
