Глава 23
Из аэропорта Лемехов помчался на работу в Дом правительства, чтобы там найти объяснение случившемуся. Заместитель Двулистиков, верный соратник, закадычный друг Леня откроет ему интригу, объяснит недоразумение, поможет его уладить. Ошибка прессы, ложная информация, административная путаница – все это будет устранено и исправлено. А виновные – будь то зловредные журналисты или нерадивые чиновники – подвергнутся жесткому наказанию.
Он почти бежал по коридору, приближаясь к своему кабинету, замечая, как редкие сослуживцы, встречаясь на пути, испуганно шарахаются. Он готовился увидеть Двулистикова, подыскивал первые, ироничные фразы, в которых должны отсутствовать возмущение и растерянность, а проявится, напротив, свойственная ему твердая властность. Та, которую он проявлял в своих отношениях с заместителем. Но когда он подбежал к кабинету, на дубовых дверях висела табличка, где черным по золоту значилось: «Заместитель Правительства Российской Федерации Двулистиков Леонид Яковлевич».
Лемехов почувствовал, как что-то лопнуло в голове, и золотое превратилось в красное. Он смотрел на траурную черно-красную надпись, и мозг его заливало липким и жарким, как при кровоизлиянии.
Он шагнул в приемную, увидел ужаснувшееся лицо секретарши, пролепетавшей:
– Евгений Константинович!
Толкнул дверь в кабинет. За его рабочим столом, в его кресле сидел Двулистиков. Завершая разговор по правительственному телефону, властным жестом возвращал трубку на место. И прежде, чем сосредоточиться на Двулистикове, Лемехов успел бегло осмотреть кабинет, обнаружив перемены. Исчезла фотография, на которой Лемехов стоял рядом с президентом Лабазовым на фоне истребителя пятого поколения. Ее заменила фотография Двулистикова на фоне баллистической, готовой к старту ракеты. Произошли изменения на маленьком столике, где Лемехов собрал несколько «фетишей», напоминавших о крупных производственных достижениях. Там находилась лопатка турбины сверхмощного авиационного двигателя, голубоватая линза прибора звездной навигации, «умная пуля», не ведающая промаха. Все это исчезло, и на столике появился лакированный древесный корень, напоминавший лесного старичка. Двулистиков был неравнодушен к лесным деревяшкам, вытачивая из них забавные фигурки.
Исчезновение любимых «фетишей» и замена их на чужого идола сразили Лемехова. Захват его рабочего стола и кресла, хозяйский жест, которым Двулистиков держал телефонную трубку, искоренение святынь, разрушение духовных символов, связывающих Лемехова с делом всей его жизни. Все это было чудовищно.
– А ты не поторопился прилепить свое смехотворное имя к дверям моего кабинета? Не поторопился приволочь сюда своего дурного уродца? Своего деревянного черта, который мерещится тебе в каждом сучке? Не думаешь, что вся эта дурь будет сложена в мешок и выброшена на помойку? – Лемехов чувствовал, как едкая кислота жжет горло, как разливается по жилам уксусная ирония, как презирает он сидящего в кресле Двулистикова.
– Этот кабинет теперь мой. А ты – всего лишь посетитель, который вошел без стука. Вместо того, чтобы записаться на прием.
Двулистиков оставался сидеть, и Лемехова поразило его лицо. Все те же маленькие, сдвинутые к переносице глаза, обведенные красной кромкой. Тот же утиный нос в микроскопических капельках жира. Те же плотно прижатые уши с белыми, словно отмороженными хрящами. Но в этом лице не было обычной угодливости, собачьей преданности, стремления угадать малейший каприз Лемехова и кинуться его исполнять. Лицо Двулистикова было злое, жестокое. Лемехов напоролся на это лицо, как на невидимый кол.
– Как? Это говоришь ты, который слепо выполнял все, даже самые ничтожные мои поручения? Кто клялся мне в верности и любви? Говорил, что готов кинуться и заслонить меня от пули? Что я твой кумир? Что я статуя на носу корабля, которая указывает тебе путь в океане? И теперь ты говоришь, что я должен записываться к тебе на прием?
