Глава 1Для второго батальона Даремского пехотного полка этот год стал знаменательным. Прежде служба их не очень обременяла. Единственным исключением было участие в наведении порядка в Брэдфорде во время стачки. В 1911 году они получили кубок армии по хоккею, а в 1913-м впервые в истории полка выиграли первенство по футболу. Для рядовых жизнь текла спокойно и размеренно, в отличие от первого батальона, которому пришлось помотаться по свету.
Но когда 4 августа 1914 года Великобритания объявила Германии войну, все изменилось. В батальоне не было человека, который не горел бы желанием немедленно отправиться к месту сражений и выбить дурь из кайзера и его паршивой армии. «Дайте нам только туда добраться, все сразу будет кончено! Мы им покажем, кто главный!» Подобные настроения царили повсеместно.
Немедленно началась мобилизация. Все резервисты были призваны на действительную военную службу. На северо-востоке страны от добровольцев не было отбоя, поэтому шло быстрое формирование новых батальонов, получивших название «Вторая линия».
Глубокое волнение охватило все население. Страна кипела, как котел. Всеобщее возбуждение усиливали женщины. С искренним подъемом и воодушевлением провожали они бодро марширующие колонны. Их переполняла гордость за мужчин, с улыбками шагавших к пристани, они видели в них героев. Но всего через несколько дней многим из этих парней суждено было обильно полить своей кровью землю Франции, а жены и матери из разных сословий стали получать роковые телеграммы и оплакивать погибших, утешаясь, что их близкие сложили головы за свое отечество.
Как ни странно, но с течением времени количество потерь не охладило боевой дух. Трусами считались те, кто не желал идти умирать в холоде и грязи, кто не верил в необходимость и справедливость войн. Эти люди считали войну делом рук выживших из ума фанатиков, которые наделали массу ошибок и запутались в них, заставляя тысячи молодых людей расплачиваться за это своими жизнями, а ведь для многих жизнь еще только начиналась.
Церкви были заполнены женщинами, молившими о победе для своих мужей и сыновей, убивавших немцев. Они верили, что Бог на их стороне и все будет хорошо… когда-нибудь…
* * *
Чарльз лежал в постели на веранде. Агнес сидела рядом.
— Да, дорогая, — говорил он сидевшей рядом с ним Агнес, — мне пришло в голову, что этим я бы сильно огорчил отца и Реджи, потому что с моими убеждениями я не пошел бы воевать. И все же меня могли бы вынудить. Представляю мамино лицо, мнение друзей… Знаю, что они сказали бы: «Сын полковника Фарье сознательно уклоняется от призыва, значит он трус». Я и в самом деле не очень храбрый человек… Смог бы я устоять перед давлением родных и знакомых?
— Дорогой, конечно, ты смог бы, и я была бы рядом с тобой. Но это бессмысленная бойня, и участвовать в ней — настоящее безумие. На соседней улице живет семейство Ноубл[4]. Помню, как миссис Ноубл, появившись у нас в магазине, объявила с восторгом: «Мой сын теперь тоже там. Благородное имя, благородная натура». А перед этим она уже потеряла двух братьев, но это, казалось, не остудило ее воинственных настроений. Ее сын погиб, не пробыв во Франции и трех суток. Она приходит каждый день за нюхательным табаком, как доложил мне Артур Пибл, ты его знаешь. С началом войны он очень изменился — страшно боится, что его могут призвать. Я успокаиваю его тем, что ему уже тридцать восемь. Приходится каждый день подбадривать его. Вся былая чопорность с него слетела, и теперь он нормальный человек. — Агнес улыбнулась и зябко передернула плечами.
— Ты замерзла?
— Нет, что ты. Как я могу замерзнуть, когда на мне столько всего надето: шерстяное платье, пальто с шарфом, теплая шляпа, перчатки, да еще и сапоги. Нет, милый, мне не холодно. Думаю, меня бросает в дрожь при мысли о войне, о том, что она с собой несет. Ты говоришь, что не считаешь себя смелым, но я могу точно сказать, что бы произошло, если бы не твоя болезнь. Ты бы не побоялся открыто высказать свое мнение и, как многие другие, оказался бы в тюрьме или на какой-нибудь унизительной работе. Есть, кстати, какие-нибудь вести от Реджи?
