Разумеется, негры составляют большую и довольно сплоченную часть населения Углов, поскольку переносят жестокость и угнетение лучше белых (наверное, просто потому, что давно свыклись с этим!) и проявляют больше последовательности и силы характера в этой атмосфере всеобщей мерзости и деградации.
Джордж. Дж. Фостер. «Нью-Йорк в газовом свете: Здесь и там проблески солнца», 1850 – Но я не ношу с собой бумаг, сэр, – говорила темнокожая девушка офицеру полиции, который похлопывал и поглаживал ее по руке, точно телку.
На ней было оранжевое платье для танцев из дешевого китайского хлопка, густые черные волосы подхвачены широкой пурпурной лентой. Голос высокий, акцент ярко выраженный южный – откуда-то из Джорджии или других мест поблизости. Она не из Нью-Йорка, это ясно.
Но и беглой рабыней тоже не является.
Я никогда не понимал инстинктов, которые управляют такими людьми, как Малквин. Стремления разодрать что-либо прекрасное в клочья, одержать победу с помощью присущей только ему грубой чисто физической силы. Уничтожить то, что некогда было единым целым. Порой я считаю подобное поведение совершенно бессмысленным. Зверской и ничем не оправданной жестокостью, как вырезанная на коже Люси цитата из Библии. А порой мне вдруг начинает казаться, что и мною двигало столь же извращенное желание, подвигнувшее меня вырезать на стволе вяза у руин нашего сгоревшего дома в Гринвич Виллидж следующие слова: «ГЕНРИ УАЙЛД, САРА УАЙЛД, ВАЛЕНТАЙН УАЙЛД, ТИМОТИ УАЙЛД». Таким образом, я как бы застолбил за собой этот участок во времени и пространстве. Выплакал свое горе. Помню, с какой злобой я втыкал перочинный ножик в дерево, словно оно было повинно в моем несчастье. Так что тяга к бессмысленному разрушению носит или чисто животный, или же сугубо человеческий характер.
Но в тот момент я об этом не задумывался.
– Никогда не ношу с собой бумаги об освобождении, – девушка нервно переминалась с ноги на ногу. Видно, решала, стоит ли позволять Малквину и дальше держать ее за руку или резко вырваться и пуститься наутек. – Ну, разве когда из города уезжаю, потому как на дорогах стрёмно. Вы уж поверьте мне.
– Я, пожалуй, поверю, что у тебя есть настоящие документы об освобождении. – Самодовольная улыбка не сходила с губ Малквина, кончики оттопыренных заостренных ушей порозовели, на них падали отблески огня. Он походил на большого рыжего кота, который гордо возлежит перед камином. – Но вот голос выдает тебя, дорогая. Говоришь не по-нашему.
Нижняя губа у нее задрожала.
– Когда два года назад папа купил себе свободу у Гринов, они продали ему меня за полцены. Всего за две сотни. Они всегда к нему хорошо относились. Пожалуйста, отпустите меня. Бумаги дома.
– Может, тогда мы решим эту проблему по-быстрому? Встретимся в тихом местечке и все порешаем к обоюдному удовольствию?
– Прекрати ее лапать, – сказал я.
Улыбка на губах Малквина тотчас увяла. Несколько танцующих остановились. И те цветные, кто прежде не смотрел на скамью, теперь отворачивались от нее еще старательнее. Скрипач продолжал наигрывать мелодию, смешно дергая локтем, точно фигурка на крышке музыкальной шкатулки.
– А, мистер Уайлд, – протянул Малквин, но руку девушки так и не отпустил. – С чего это я должен вас слушаться?
– С того, что я так сказал. Слышишь?
Двое других полицейских хищно переглянулись. Имен их я не знал. Но один был мал ростом и толст, почти инфантилен, и, судя по всему, из местных. Вторым оказался черноволосый ирландец с неестественно бледной кожей, холодным мрачным взглядом и кулаками размером с мою голову каждый.
