Быть можно дельным человекомИ думать о красе ногтей:К чему бесплодно спорить с веком?Обычай деспот меж людей.Второй Чадаев, мой Евгений,Боясь ревнивых осуждений,В своей одежде был педантИ то, что мы назвали франт.Он три часа, по крайней мере,Пред зеркалами проводил,И из уборной выходилПодобный ветреной Венере,Когда, надев мужской наряд,Богиня едет в маскерад.
В начале 1821 года Пётр Чаадаев вышел в отставку, пренебрегая возможностью сделать неплохую карьеру. Причины этого поступка неясны. Пожалуй, он решил стать «вольным мыслителем» и заняться философией. Во всяком случае, по словам мемуариста Ф.Ф. Вигеля, он был «первым из юношей, которые полезли тогда в гении».
Если учесть восхищение Чаадаева Западной Европой, можно предположить, что его привлекал образ байроновского Чайльд Гарольда – разочарованного в жизни вольнолюбивого мыслителя и скитальца по экзотическим странам.
Чаадаев три года (с 1823) путешествовал по странам Западной Европы. Сначала он не собирался возвращаться на родину, но передумал. Возможно, осознал, что в тех краях он остаётся «чужаком», а знакомство с европейской философией позволит ему на родине стать «властителем дум».
Он старался сопоставлять идеи западных мыслителей со своим пониманием России. В письме Ф. Шеллингу признавался: «Чтение Ваших произведений… было для меня источником плодотворных и чарующих размышлений… хотя и следуя за Вами по Вашим возвышенным путям, мне часто доводилось приходить в конце концов не туда, куда приходили Вы».
Осенью 1826 года он поселился в подмосковном имении Щербатовых, где начал писать «Философические письма». В Москве жил на Новой Басманной улице, получив прозвище «Басманный философ», и действительно стал на некоторое время властителем дум в российском обществе. Он одинаково сильно стимулировал творческие искания и западников, и славянофилов своей искренней и печальной, хотя не всегда справедливой, критикой русского общества.
В 1827 году его друг А.В. Якушкин писал о нём: «Он чрезвычайно экзальтирован и весь пропитан духом святости… Ежеминутно он закрывает себе лицо, выпрямляется, не слышит того, что ему говорят, а потом как бы по вдохновению начинает говорить».
Возможно, Чаадаев вошёл в роль мыслителя-пророка. Тем более что, по его мнению, «мы пользуемся мировым разумом в нашем познании».
Как писал в «Истории русской философии» В.В. Зеньковский: «Основная богословская идея Чаадаева есть идея Царства Божия, понятого не в отрыве от земной жизни, а в историческом воплощении, как церковь». По словам Чаадаева: «Призвание Церкви в веках было дать миру христианскую цивилизацию». Он называл себя «христианским философом».
Подобно Гегелю, он считал христианство последним словом и заключительной истиной религиозного сознания. Не желал учитывать, что позже появился ислам, а само христианство раскололось на три главных течения, не считая сект. Смысл истории, по Чаадаеву, – следование за «божественной волей, властвующей в веках и ведущей человеческий род к его конечным целям».
Какие конечные цели имеются в виду? В Апокалипсисе Иоанна Богослова это вселенская катастрофа и Страшный суд над многогрешным человечеством. Чаадаев, однако, ориентировался главным образом на Западную Европу и католичество: «Несмотря на всю неполноту, несовершенство и порочность, присущие европейскому миру… нельзя отрицать, что Царство Божие до известной степени осуществлено в нём».
В те же годы прямо противоположную мысль высказал Шопенгауэр, знавший неповерхностно западную цивилизацию. По его словам, она осуществляет на земле царство дьявола. Как показал последующий век и отметил Н.А. Бердяев, человек попал в полную зависимость от нечистого демона техники.
Позже в своей «Апологии сумасшедшего» Чаадаев вспомнил «о прекрасных страницах нашей истории» и решил, что «преувеличением было бы опечалиться хотя бы на минуту за судьбу народа, из недр которого вышли могучая натура Петра Великого, всеобъемлющий ум Ломоносова и грациозный гений Пушкин».
