Пусть мне скажут, что ж ты, Теркин, Рассудил бы, голова! Большинство на свете мертвых, Что ж ты, против большинства? Я оспаривать не буду, Как не верить той молве. И пускай мне будет худо, — Я останусь в меньшинстве.
Никита Сергеевич не стал вникать в философский смысл стихов Твардовского, а автоматически откликнулся на слова о «большинстве» и «меньшинстве». В меньшинстве не хотел оставаться даже всесильный первый секретарь ЦК.
Но в конечном счете Никита Сергеевич рассорился со всеми.
«Удивительно все же, — писал в дневнике Александр Твардовский, — как такой многоопытный, прожженный, хитрый и комбинаторный человек от политики оказался столь незрячим в отношении собственного, самим им созданного окружения. Не говоря уже о том, что он не заметил всеобщего нараставшего изо дня в день изменения отношения к себе, принимая за чистую монету митинговые аплодисменты «организованных» сборищ на площадях и стадионах, в многотысячных залах и в цинично-подхалимской печати — за выражение любви народной.
Как он не заметил нарастания иронического к себе отношения. Ругают, боятся, даже не любят — это еще полбеды в судьбе государственного деятеля такого масштаба, а когда смеются, перестают слушать, зная все наперед — беда непоправимая».
Некоторых участников тех событий много лет спустя я имел возможность расспросить. Главный вопрос: почему они выступили против Хрущева и не жалели ли потом? Не жалел, по их словам, никто. Хотя на вершине власти есть место только для одного, и основные участники тех событий — за исключением Леонида Ильича Брежнева — скоро впали в немилость.
В основном упирали на то, что Хрущев стал просто опасен для страны. О своих, личных мотивах не упоминали. Но они конечно же тоже присутствовали.
27 февраля 1964 года Твардовский записал в дневнике:
«Мне ясна позиция этих кадров. Они последовательны и нерушимы, вопреки тому, что звучало на последнем съезде и даже на последнем пленуме ЦК, стоят насмерть за букву и дух былых времен.
Они дисциплинированны, они не критикуют решений съездов, указаний Никиты Сергеевича, они молчат, но в душе любуются своей «стойкостью», верят, что «смятение», «смутное время», «вольности» — все это минется, а тот дух и та буква останутся… Это их кровное, это их инстинкт самосохранения и оправдания всей их жизни…
Их можно понять, они не торопятся в ту темную яму, куда им рано или поздно предстоит быть низринутыми — в яму, в лучшем случае, забвения. А сколько их!
Они верны культу — все остальное им кажется зыбким, неверным, начиненным всяческими последствиями, утратой их привилегий, и страшит их больше всего. И еще: они угадывают своим сверхчутьем, выработанным и обостренным годами, что это их усердие не будет наказано решительно, ибо нет в верхах бесповоротной решимости отказаться от их услуг».
Никита Сергеевич умудрился настроить против себя партийный аппарат (разрушая привычную систему управления), армию (сокращая офицерский корпус), КГБ (демонстрируя чекистам неуважение и отказывая им в привилегиях). Он обзавелся таким количеством врагов, что уже не смог всех одолеть.
У высшего эшелона были личные причины не любить Хрущева. Чиновники, достигшие вершины власти, жаждали покоя и комфорта, а Хрущев проводил перманентную кадровую революцию. Он членов ЦК шпынял и гонял, как мальчишек. Обращаясь к товарищам по президиуму, в выражениях не стеснялся:
