Изгой
Джона как неприкаянный бродит по улицам. Он все еще на больничном, его сны искромсаны кошмарами о костях, увядших цветах и мутной воде. Он вспоминает аквариум в оранжерее и пожилую чету, что таращилась на него, как на ненормального; получается, он тогда разговаривал сам с собой? Правда неудобоварима. Джона вновь посещает психолога, и тот очень логично ему разъяснил, что у людей, страдающих бессонницей, часто бывают галлюцинации.
– Вы видели девочку после особенно тяжких бессонных ночей? И только тогда?
– Да.
Бледные ресницы Пола Ридли легонько дрожали. Все объяснялось достаточно просто: подсознание Джоны знало о гибели Милли и связало ее с его собственным горем. Ему все померещилось: и девочка в парке, и мужчина у озера. Олицетворение его собственных маний. Подспудные опасения и навязчивые идеи, воплотившиеся в зримых образах. Но загадка таинственного незнакомца из дневника Одри так и осталась неразгаданной. Она никак не поддавалась разумному объяснению.
Его преданность Одри по-прежнему ощущается совершенно ненужной и неуместной, но ему не дает покоя одна странная мысль. Гарри был на могиле Одри и на островке с Милли, словно некий загадочный ангел смерти. Джоне порой начинает казаться, что он сходит с ума, уподобляясь тем полоумным бомжам, которых он видит в метро. Они ковыряют ногтями в ушах, пытаясь избавиться от донимающих их внутренних голосов. Он снова воссоздает в памяти этого человека в оранжевом шарфе Одри, потом перебирает в уме доказательства существования Милли: как она шлепала губами, изображая рыбу клоуна, как теребила в задумчивости мочку уха.
Джона не может иначе; он идет в сады Кью. Над крапивой у озера кружат стрекозы, водомерка бежит по воде, не ведая о том, что совершает чудо. Кругом все гудит и жужжит. Джона сует в уши наушники и слушает «Концерт для двух скрипок в ре миноре» Баха, но плач струнных кажется отстраненным, далеким. Ему нужно другое. Ему нужно тепло человеческого существа. Он находит в контактах номер Хлои. Хочет ей позвонить и рассказать о Милли, но не доверяет своим воспоминаниям. Ловца снов, отягощенного потерянными и найденными вещами, уже убрали из оранжереи, но Джона читал о работах Хлои в газете, ее художественная карьера расцвела, как орхидеи. Интересно, думает он, что с ней стало теперь, и с удивлением понимает, что желает ей только хорошего. Пусть у нее все получится.
Он идет прочь от озера и воспоминаний о тонущей девочке, барахтавшейся в воде. Он пытается сбросить с себя ощущение подступающего безумия, что преследует его наподобие головной боли. Сумрачная прохлада в Секвойной роще приносит некоторое утешение. Сев на скамейку, Джона погружается в блаженный покой, создаваемый этими американскими гигантами. Деревья большие, он маленький, и другой правды нет.
Джона чувствует запах дыма. В воздухе тает едва различимый шепот. Кто-то гладит его по вискам. Ласково, бережно – легкими, успокаивающими круговыми движениями. Аромат табака… Одри? Жизнь поломала его изрядно, и теперь Джона сдается. Он плачет и вспоминает крошечный эмбрион у себя на ладони, лицо жены, изрезанное осколками лобового стекла, осколки, блестевшие у нее на щеках, как холодные острые слезы. Он вспоминает запах ее дневника, слегка отдающий плесенью. Вспоминает желтую тканевую обложку, захватанную пальцами Хлои – женщины, вдыхающей жизнь в бумагу. Потом его мысли обращаются к бесконечному снегопаду и маленькой девочке, не оставлявшей следов на снегу.
Слезы накатывают волнами. Что остается от человека, когда рушится все, во что он верил раньше? Все его убеждения рассыпаются в пыль, и он вдруг понимает, что вышел за рамки скорби. Боль отступает. Он сидит, совершенно измученный, опустошенный, в тишине, которая не требует ничего. Тишина не дает никаких ответов, но принимает его в объятия. Она качает его, убаюкивает, словно лодка, плывущая к берегу. Джона вытирает лицо рукавом, размышляя о том, что, может быть, слезы – это самое необходимое в жизни. Если Бог все-таки существует, может быть, слезы – его величайший дар людям.
