Красив душой, сколь непригляден ликом. Всю жизнь ходил в сабо. В рай воспарил на крыльях.
Хартвик же и высек эти правдивые слова на подходящем плоском камне. Погребли Лежевена ранним утром на опушке какого-то леса. Мир праху его! Я подумал: «У Лежевена хоть есть могила...» И оглянулся на поле битвы. «Пусть эта скромная могила будет символической могилой всем, кто остался лежать здесь». Я сказал об этом друзьям. Они согласились. И наш обряд наполнился новым смыслом, и у нас на душе вдруг стало легче.
Глава 8Прочитав письмо, Александр Модестович подивился случаю, иже трагическим путём — по нечаянной гибели курьера — привёл ему в руки новое сочинение (причём в высоком смысле этого слова, ибо стиль письма исключительно тонок и, по мнению Александра Модестовича, достоин подражания, хотя сам писавший и сетует на свою неспособность к словесности) капрала Дюплесси, однако, по некотором размышлении, он пришёл к выводу, что ничего удивительного в этом случае нет. Напротив, всё логично и простейшим образом объяснимо — и он, Александр Модестович, и Дюплесси, и курьер, и многие-многие тысячи других людей, включая Наполеона Бонапарта, князя Кутузова и пана Пшебыльского с Ольгой, — все они в течение двух долгих месяцев ходили, можно сказать, по одной дороге, этому бесконечно длинному дефиле, и то, что временами наши герои сталкивались нос к носу или как-нибудь косвенно влияли на судьбу друг друга, — было даже закономерно.
С обозом фуража Александр Модестович и Черевичник добрались до Гжатска. Здесь уже не по слухам, а от очевидцев узнали о грандиозных размерах произошедшей битвы. Говорили, что потери с обеих сторон были приблизительно равные — по пятьдесят тысяч человек. Однако некоторые французские солдаты, настроенные чересчур патриотически, склонны были преувеличивать потери русских и преуменьшать свои. Такие очевидцы называли весьма неправдоподобные цифры; послушать их — так вся Россия полегла костьми на поле брани, и воевать больше не с кем, и кампании конец. Но случайно Александр Модестович разговорился с неким баденцем, унтер-офицером, и тот сказал, что подсчёты французов — сущий вздор, ибо наступающая армия всегда теряет больше. Сия истина известна с древнейших времён. А как он сам участвовал в битве, то имеет и своё мнение на этот счёт — число погибших французов (имеются в виду не только собственно французы) значительно превышает потери россиян, тем более, что у россиян было явное превосходство в артиллерии.
Гжатск, небольшой городок с небольшим же французским гарнизоном, был в эти дни переполнен ранеными солдатами и офицерами — голодными, злыми, решительными. Грабёж и насилие процветали, комендант же был бессилен что-либо изменить. Бежали почти все мирные жители, и дома их подвергались совершенному разорению. Александр Модестович с Черевичником понимали, что и им небезопасно оставаться в Гжатске, и не стали в нём задерживаться. Баденца-унтера отблагодарили за любезность, поменяв ему повязки, а тот, в свою очередь, пожаловал «сердечным русским друзьям» томик Гёте со «Страданиями юного Вертера» — книгу сколь занимательную, столь и полезную для всякого пленённого любовью ума.
К ночи, верстах в пятнадцати от Гжатска, встретили небольшой обоз с ранеными французами — человек на тридцать. Раны их были в плохом состоянии; рука лекаря, по-видимому, даже не прикасалась к ним. И Александр Модестович не мог не предложить свои услуги. Подводы поставили в круг, в центре круга разожгли большой костёр, и при свете его Александр Модестович работал до утра. Как выяснилось, солдаты эти шли из-под Бородина, но через пару лье пешего хода почувствовали совершенное изнеможение. Сил у них достало лишь на то, чтобы взять приступом один из обозов; обозных разогнали, фураж ссыпали при дороге и отправились в Гжатск. Солдаты сказали, будто на месте баталии ещё раненых — что песку морского. И Александра Модестовича почтительно просили: «Торопись к ним, хирург!..» Расстались на заре. Напутствуя раненых, Александр Модестович по обыкновению остерегал их, пока не заживут раны, прогуливаться при северо-восточном ветре, дабы не подвергнуться вредоносному действию миазмов, а также остерегал являть свои раны луне, ибо некогда вычитал у Плутарха, будто от луны истекают некие флюиды (античный автор именует их не иначе как истечениями, но это явно не теплород[48]), вызывающие нездоровые увлажнения и растекание плоти, а затем и загнивание её.
