Неназываемый
Обрушившись в море облаков, ковчег вызвал такую приливную волну, какой Офелии еще не доводилось видеть. Возник почти неподвижный смерч, рокочущий громами и молниями, насыщенный, как извержение вулкана; он повис словно провал мрака, разорвавший бледное утро. Даже температура воздуха упала на несколько градусов.
Сотрудники, инверсы и роботы, толкаясь, спешили выскочить из зданий. Беспорядочная беготня во все стороны, крики, перекрываемые воем сирен, противоречивые приказы – в общем, полная паника. Наблюдательный центр девиаций, до того знавший лишь приглушенные переговоры и закрытые двери, теперь превратился в один всполошенный улей.
– Я недооценил Другого, – признал Торн.
Офелия оторвалась от апокалиптического зрелища и повернулась к нему, с трудом умещавшемуся в их укрытии. Они спешно покинули некрополь, боясь, что их там застанут, и, главное, застанут вместе, – а потом застряли в центре старого парка аттракционов, где собралась толпа сотрудников, которые ошеломленно разглядывали столб облаков, разрывающий небо. Офелии с Торном ничего не оставалось, кроме как спрятаться в павильончике какого-то фокусника под названием «У факира».
– До сегодняшнего дня я считал Евлалию Дийё нашим самым злостным врагом. Придется мне пересмотреть свои приоритеты.
Хладнокровие Торна впечатлило Офелию. Что до нее, то каждая клеточка ее тела дрожала от усталости, страха и ярости. От ярости в основном. Загнанный внутрь гнев затемнял очки, гудел под кожей, как потревоженный рой, и возвращал к тому, чего она не хотела, совсем не хотела чувствовать.
– Тот чужак, которого я видела в колумбарии, вертится вокруг меня еще с первого обрушения. Он всегда знает, где меня найти, а потом сразу исчезает. Я даже спрашиваю себя, а вдруг он и есть…
Ее горло сжалось так сильно, что конец фразы там и застрял. Она испытывала к Другому столь мощное отвращение, что легкие давали сбой. Оказавшийся взаперти вдох ревел внутри, как тревожная сирена, требуя правосудия и отмщения, даже если Офелия гнала из мыслей саму причину этой боли.
Он жив. Он просто обязан остаться в живых. И пока его имя не будет произнесено, он продолжит существовать.
– В любом случае, – отозвался Торн, – тот чужак явно проявляет повышенный интерес к нашему расследованию. Может, он и сам ищет Рог изобилия. Кем бы он ни был и чего бы ни хотел, именно мы должны обнаружить Рог до следующего обрушения.
Офелия невольно подумала, что они потеряли слишком много времени. Им бы давно уже следовало отправить Другого в зеркало и помешать ему творить преступления.
Так же невольно она подумала и об отражении в стекле. О крови. О последних находках. О пустоте повсюду, снаружи и внутри. А если отдельные отголоски действительно идут из будущего? Должна ли она поделиться этим с Торном?
Он разворачивал схему Центра, которую держал при себе. Та была слишком большой для такого крошечного пространства, и Торн прилагал все усилия, чтобы не натыкаться на дощатый каркас павильончика. Первые лучи дня, пробивающиеся сквозь щели хибары, высвечивали его шрамы и такую аскетическую худобу, словно он сам и был факиром.
– Нам казалось, что главные разгадки – в колумбарии, – сказал он, уставив палец в башню на схеме. – Мы проверили все его этажи и не нашли ничего примечательного. Ничего, – добавил он глухим голосом, – кроме погребальной урны с прахом юноши, который, по всей видимости, не является ни прахом, ни юношей.
Офелия покачала головой. Та фотография сорокалетней давности повергла ее в шок. Амбруаз тоже был так или иначе связан с проектом «Корнукопианизм». Как и Лазарус. Придется ей задать им парочку-другую вопросов, как только она выберется из этого треклятого Центра.
Она посмотрела в щель павильончика. Эвакуированные всё прибывали и продолжали толпиться около карусели с тиграми, но из-за тревожных сирен их было не слышно. Рано или поздно кто-нибудь заметит, что Офелия не отозвалась на сигнал тревоги. Решаться следовало немедленно. Едва замолкнут сирены, начнется прежняя круговерть: программы, протоколы, киносеансы в шапито, упражнения на карусели, суррогатная еда, умолчания, секреты, отгороженность от остальных… Мир может лететь в тартарары, но Центр девиаций будет до самого конца продолжать поиски абсолюта. Только здесь знают, в чём решение проблем, но Офелия сильно сомневалась, что у всех причастных к Центру одни и те же намерения.
