Беспечный ангел мой, гнетут ли вас печали,Раскаянье и стыд, рыданье и тоска,И ночь бессонная, и ужас, чья рука,Сжимает сердце вдруг, такое вы встречали?Беспечный ангел мой, гнетут ли вас печали?– Каково? Тебе нравится? Это Бодлер. И гениальный переводчик – он сохранил музыку поэзии. Да все настоящее искусство так или иначе соотносится с музыкой! Она в какой-то степени есть мерило искусства. Шеллинг архитектуру называл застывшей музыкой. Впрочем, это уже общее место. В этом смысле современная архитектура, наверное, – застывшая поп-музыка. Кто-то назвал живопись онемевшей музыкой, но это надо быть глухим. С живописью такая история: это даже не образ, не метафора, а я отчетливо слышу «Зиму» Вивальди, когда смотрю на «Охотников на снегу» Брейгеля. Между ними – пропасть в двести лет, но какая идентичность восприятия и воспроизведения, ощущения момента бытия! Ты видел «Охотников на снегу»?
– Это тоже общее место, нет?
– Не знаю. Может, для кого-то и общее, а для меня – очень личное. Я специально хожу смотреть каждый раз, когда бываю в Вене. И каждый раз звучит. И я не могу оторваться. Но есть одна штука, которая меня занимает.
– Какая?
– Ты прав, музыка – очень странная вещь. Некоторым людям дано мыслить звуками. Музыка обладает огромной силой эмоционального воздействия, почти как гипноз: она может сделать человека счастливым, а может привести к самоубийству. Она может сплотить людей в толпу и повести в бой, в братскую могилу или в призрачное светлое будущее. Исключительно музыку человек способен воспринимать не только на уровне интеллекта, но и на уровне физиологических реакций. Ты читал Манфреда Шпицера? Нет? Ну что ж ты так? Это немецкий психиатр, автор книги „Музыка в голове“. Он считает, что наше увлечение музыкой – результат так называемой сексуальной селекции. Все живое тянется к тому, кто лучше звучит. Я думаю, настоящие музыканты – это особенные люди. Это какая-то другая формация человечества. Высшая каста. Избранные. Ты – один из них. И я хочу тебя попросить: если к музыке ты пишешь текст, то следует все же наполнить его образным рядом и поработать над словом – правильно подобрать, точно определить, что чувствуешь. Слово – тоже мощное средство воздействия.
Собеседник слушал Марина, ловя каждое слово. И это внимание к его знаниям и опыту показалось Марину препятствием к чему-то другому, сближающему. Он вовсе не желал быть для мальчишки мэтром.
– Все, лекторий окончен. Я устал, будто мешки ворочал, – сказал Залевский и открыл книгу. Но строчки разъезжались, да и мыслями он был далеко.
– Можно я насовсем твой джемпер заберу? – спросил вдруг парень.
– Конечно, бери, – кивнул Залевский и отчего-то разволновался. Мальчишка захотел иметь у себя его вещь, носить ее на своем теле… Это что-нибудь означает?
Увы, в его действиях и речах не было оттенка флирта. Напротив, они носили характер скорее товарищеский, легкий, иногда насмешливо-ироничный, иногда плутоватый. Временами хореографу казалось это напускным. И касался он Марина – словно метил. Тем не менее, Залевского трогала доверчивость мальчишки и теплота их отношений. Но, к сожалению, в них отсутствовал подтекст, который искал Марин. И это повергало его в отчаяние. Он начинал тяготиться отведенной ему ролью исповедника. Однако эти исповеди становились для него источником: то чистым, то мутным, то горячим, то ледяным – источником вдохновения. В нем можно было черпать и черпать. Из всех этих обстоятельств сам собой завязывался тугой узел странных отношений, непривычных, волнующих.
– Беспечный ангел мой, гнетут ли вас печали… – услышал хореограф и порадовался, что парень, очевидно, пленен был музыкой стихотворной строки. Но мальчишка продолжил:
– Когда я стану стареньким, буду свою старушку маразматическую так доставать. Прикинь, просыпаюсь, достаю из стакана свою вставную челюсть и шамкаю: Пешпечный ангел мой, што там ш рашкаянием и штыдом шеводня? Шья ошередь?
И Марин вдруг испугался, что парень бессовестно дразнил его: эта песня, наспех скроенная, была шуткой, адресованной ему лично. И он повелся. Да не просто повелся, а насочинял себе, был так глупо, так непростительно серьезен. Он вообще недоумевал, с какой легкостью парню удалось вовлечь его в свою жизнь, полную дерзких намерений, амбициозных стремлений, сильных чувств, невнятных томлений и жизненных неурядиц.
