1
Вправо от ворот уходила стена из белого камня – с бойницами и крытой галереей. Слева высилась толстенная башня с конической крышей. Куда там жалкому Эльсинору! – такую крепость без осадной артиллерии не взять. Да и с артиллерией…
Это, как говорят русские, еще бабушка надвое сказала.
Из стены выступало основание колокольни с аркой наружного входа. Сама колокольня походила на именинный торт – бело-желтый крем, прослойки из зеленой глазури, свечи колонн. Грозя распороть небеса, тускло пламенела маковка. За оградой виднелись купола храмов: золото, бирюза, малахит.
И над ними – целая рощица крестов.
По мглистому небу неслись табуны облаков. Ветер подгонял их, ухарски свистя. Расплатившись с извозчиком, фон Книгге поднял воротник редингота и зашагал по раскисшей дороге к монастырю. Следом топал верный Ури, поглубже надвинув шляпу – подарок доброго патрона. Штурмовать обитель Эминент не собирался. Он войдет тихо и мирно, как честный христианин.
Знай монахи, что за гость приближается к Новоспасскому, – отгородились бы святыми ликами, ударили бы в колокола, защищаясь молебном. Но все они, от молодых послушников до отца игумена, пребывали в счастливом неведении.
Укрывшись в створе ворот от срывающегося дождя, гостей поджидал чернец в клобуке. У монаха мерзли руки. Ежась от ветра, он прятал ладони в рукавах рясы. Подойдя, фон Книгге сотворил крестное знамение – трехперстное, на православный манер. Перебросив саквояж в левую руку, Ури неуклюже последовал его примеру.
– Благословите, отче.
– Бог благословит, странники.
Монах закашлялся, деликатно прикрывая рот. Чувствуя, как ткань редингота впитывает зябкую влагу, Эминент ждал, пока кашель успокоится. Он специально заговорил по-русски с ужасающим прусским акцентом. Пусть чернец видит в нем единоверца из далеких краев, допустим, из Эккертсдорфа, неискушенного в российских обычаях и обращениях к духовенству.
– Дозволите нам войти?
– Дом Божий открыт для всех.
Посторонившись, чернец освободил дорогу. Фон Книгге про себя усмехнулся, сохраняя на лице благочестивую маску. Есть сущности, каким без приглашения заказан вход в храмы. На Эминента это ограничение не распространялось, но формальности облегчали задачу.
– Да хранит тебя Господь, сын мой…
Миновав подворотную арку, барон обернулся. Ури отстал, и монах стоял рядом с великаном, заглядывая ему под шляпу. В створе царил сумрак, однако ни скудость освещения, ни особые свойства шляпы не явились помехой для чернеца. Он все прекрасно видел: шрамы, разновеликие глаза…
Вместо ужаса или омерзения монах излучал сочувствие.
Убогие близки Творцу, вспомнил фон Книгге. И ощутил слабое беспокойство: «Каким же тогда привратник видит меня?»
По-русски Ури не понимал. Слыша участливые интонации, он благодарственно гугукал, склонив голову. Чернец уверился, что несчастный ко всему прочему еще и нем, и осенил Ури крестным знамением.
– У вас доброе сердце, сын мой. Пригрели убогонького, в услужение взяли, – он обернулся к барону, не зная, что, по большому счету, недалек от истины. – Господь вознаградит вас за милосердие!
Фон Книгге вздохнул с облечением. На него внезапная прозорливость монаха не распространялась.
– Не ради воздаяния стараюсь, преподобный отец. И полно об этом. Издалека ехал я, зная о святости вашей обители. Хочу поставить свечу во здравие болящей супруги. Не подскажете, куда мне идти?
– С превеликой охотою! – чернец просиял. – Церковная лавка близехонько, у входа. А путь вам укажет брат Феодосий. Эй, брат Феодосий!
Проходивший мимо юный монашек вздрогнул, как от трубы архангела, и бегом поспешил к привратнику.
– Проводи сих рабов Божьих в лавку, – наказал ему чернец. – А потом отведи в храм, куда скажут. Идите с Богом…
