Если б я был японцем, сморкался б в бумажки[37]И всем бы показывал голые ляжки.
Пела еще артистка Т., слишком много жеманившаяся для своих лет и наружности. Артисту собрали 150 иен. Таким образом, кроме духовного, был успех и материальный.
Токио. 31 января
Был Подтягин, просил у них позавтракать в понедельник; будет французский военный агент, который очень хотел бы со мной познакомиться.
Заезжал к Осиповым. Живут уютно, но, конечно, в холоде, утешаются, что летом зато хорошо. Я соглашался, поближе подвигаясь к камину. Осипов беспокоится о своей судьбе: «ведь надоест же китайцам содержать нас, теперешнее правительство наше (имелся, вероятно, в виду Колчак) ничего не ассигнует ни миссии, ни посольству». «Живем на остатки», – прибавляет Подтягин.
Вечером Р. затащили в кинематограф. Мамаша и дочь просиживают в этом погребе часа по четыре. Надо отдать справедливость, здешняя американская система заманчива, на сеансы заранее записываются, у касс огромные хвосты.
Дают обыкновенно бесконечную драму из мексиканской или иной жизни с боксом, стрельбой, танцами, скачками на мустангах и необыкновенно мрачными злодеями. В один сеанс пьеса не кончается.
В кинематографе много молодых японок. Я невольно подумал, насколько поможет кинематограф быстрому разрешению модного теперь в Японии женского вопроса. Любовные приключения, наряды, общественное положение европейских товарок, которое им заманчиво рисует экран, – верный удар патриархально-рабскому положению японской женщины.
Бархатные глазки японок слишком мягко блестят при некоторых особенно сильных сценах, рисуемых на экране.
В кинематографе две неприятности: неумолчно кричащий переводчик (интерпретатор – надписи на фильмах на английском языке), сильно увлекающийся своей важной миссией, и дьявольский холод.
После двухчасового сидения я положительно закоченел. Мои же спутницы остались как ни в чем не бывало досматривать заключительные сцены раздирающей драмы, поставленной, правда, очень красиво.
Вечером со своим секретарем был Курбатов. Секретарь передал мне о заметном сдвиге посольства в том направлении оценки Японии, в котором мы с Курбатовым оказались солидарными.
Видимо, Крупенский доволен, что ему облегчили дорожку к Танаке. Этим я объясняю и его вчерашний визит. Меня, к сожалению, не было дома.
Курбатов очень уговаривал меня поехать в воскресенье в Камакуру с крупным сибирским промышленником С.И. К.168, затем пообедать вместе в Йокогаме.
«Человек очень нужный, был членом 1-й Государственной думы, о вас превратного мнения, я его уже разубедил наполовину, едет он в Омск», – старался уговорить меня Курбатов.
Решили поехать.
Выслушал я черновик документа. Основные положения и пункты проекта «русско-японского» соглашения больших расхождений с моими мыслями не имеют.
Дело только в том, что ни материальной, ни финансовой поддержки, какие нужны для проведения в жизнь соглашения, Япония дать не может.
«А Морган на что? – возразил Курбатов. – Да кроме того, как только Америка уяснит, в чем дело, живо примет меры для сохранения рынка – это скорее толкнет ее к реальной помощи, хотя бы и при посредничестве и содействии Японии».
Затем он добавил, что военные верхи Японии169 в большом волнении от этих условий. «Конечно, перспективы заманчивы, но силенки у них слабы, да и Министерство иностранных дел без определенного решительного курса».
«Может быть, вы, ваше превосходительство, нашли бы возможным подписать этот документ?» – осторожно спросил меня Курбатов.
«А кто же его будет приводить в исполнение? – ответил я на его вопрос вопросом. – Ведь вы хотите везти этот документ в Омск, а для меня в сложившихся условиях сотрудничество с Омском неприемлемо, да и они едва ли допустят возможность совместной работы со мной. Ведь недаром же хотя и очень деликатно, но все же настаивали на моем выезде из Сибири».
