И я пройду среди своих и скарб свой уроню в колонне панцирных телег на рыжую броню уже совсем немолодой и лекарь полковой я взял луну над головой звездою кочевой луну звездою путевой луну луну луну! крошила белый снег жена и ставила к вину и головой в пыли ночной я тряс и замирал и мотыльки с лица текли а я не утирал.
Как медленно провозят нас чрез рукотворный лес а темнота еще темней с луной из-под небес и холм на холм менял себя не узнавая сам в огромной пляске поднося нас ближе к небесам чтоб нас рассматривала тьма луной своих глазниц чтоб синий порох мотыльков сошел с воздетых лиц чтоб отпустили нас домой назад на память прочь где гладколобый череп мой катает в детской ночь.
Голос умолк, двор вновь окунулся в темноту. Никто из гостей не смел пошевелиться. Даже Уго Чавес. Вдруг хлопнула одна, другая пробка из бутылок с шампанским, небо осветилось фейерверком, зажглись гирлянды, проворные официантки возникли меж гостей с бухлом и тарталетками, а Генделев вернулся на экран. Он был теперь в домашнем халате, в руке держал граненую рюмку. В кадр влезли чьи-то сиськи, Генделев на них цыкнул, они убежали. Генделев поднял рюмку, улыбнулся дьявольской улыбкой: «За радость общения!»
И грянул бал.
Я вполне догадывался, о чем мне хочет рассказать Джумагюль. То, что она решила открыть свою тайну, волновало и радовало меня, как будто мы опять узнали друг друга в лугах Ала-Too. Но там были игра и страсть, а теперь я убедился в подлинности ее чувств.
— Пойдем, — я взял ее за руку. — Пойдем наверх, там нам никто не помешает.
На втором ярусе «Терпсихоры» заботливые продюсеры расположили двухместные юрты размером с те зеленые бардовские палатки, в которых родители-туристы зачали половину моего поколения.
— Знаешь, Джумагюль, я где-то прочел, что первые сорок лет жизни человек строит свой храм, а следующие двадцать — его купол. Я вот подумал, что у моего храма купол если и будет, то прямо на земле. Значит, мой храм — это юрта.
— Послушай, Мартын…
— Не надо, my lovely, не говори, я все знаю.
— Откуда?
— Догадался.
— Но как?
— Бабочка.
— Что?! — Джумагюль впилась в меня взглядом, потом кивнула: — А, поняла: она была в одном экземпляре?
— Точно.
— Боже, какая глупость!
— Да, но это не твой прокол. Ты молодец, большая умница. Я тобой восхищаюсь.
— Спасибо. Только что теперь?
— Как что? Займемся любовью!
