Аллаху акбару, Аллаху акбару, Аллаху акбару, Аллаху акбару Ашхаду аль ля иляха илля-л-Лаху, Ашхаду аль ля иляха илля-л-Лаху Ашхаду анна Мухаммадар-расулю-л-Лахи, Ашхаду анна Мухаммадар-расулю-л-Лахи, Хаййя алас-саляти, Хаййя алас-саляти Хаййя алаль-фаляхи, Хаййя алаль-фаляхи
Кад камат ас-саляту, Кад камат ас-саляту Аллаху акбару, Аллаху акбару. Ля иляха илля-л-Лаху.
Это была икама, призыв к молитве, но несколько другой, не намаз, каким обычно мусульман призывают стать на молитву. Первый намаз — намаз аль-фаджр совершается, как только на горизонте показывается тонюсенькая полоска ослепительно белого света нового дня. Мама всегда ворчала, что своими азанами не дают спать — но отец говорил, что надо уважать чужую веру, если эти люди не умышляют и не делают ничего плохого…
Когда миска была уже пуста — на кухню уже заглянул отец к своей старой, полотняной куртке. Гордон соскочил со стула — еще год назад он был ему высоковат, но сейчас он вытянулся и сильно…
— Па…
— Доброе утро. Готов?
— Готов, па. Доброе утро.
— А вещи?
Гордон со счастливым видом показал на скаутский рюкзачок — подарок матери на прошлый день рождения.
— Тогда выбирайся из дома и не шуми. Мама еще спит…
* * *
Отец — ездил на Хамбере, большой и неприхотливой машине, которая стояла относительно недорого, и которой по слухам пользовался сам мистер Черчилль. Мама еще спала — и потому они выкатили ее на руках из гаража, благо гараж шел под горку. К мечети — спешили люди, некоторые уважительно здоровались с судьей, называя его «кади» и «эфенди». Некоторые приговоры — гремели не только в замкнутом мирке британской общины в Карачи, но и в бескрайнем людском море, в наскоро отстроенных барачных пригородах, где собирались сошедшие с земли крестьяне, пришедшие наниматься на огромные, строящиеся заводы. Говорили о том, что есть среди англизов и те, кто судит по чести. А потому не все они заслуживают смерти…
Они выкатили машину на руках, после чего отец прокатил ее немного и завел. Махнул рукой — садись, мол. Вспоминая потом этот день… Гордон с трудом сдерживал себя. Этот день — был самым счастливым днем в его поганой жизни, только он сам этого еще не знал…
Машина катилась по улицам Карачи, полупустым, потому что еще было рано. Где-то там, в болотах — зарождалось ослепительно яркое солнце, готовое испепелить землю своим гневным зноем. Лавочники — индусы и армяне, которые не молились Аллаху — открывали свои лавки, с грохотом отмыкая железные ставни. В обычные они — в это время ревели гудки заводов, но сегодня было тихо. Потому что джума. Пятница.
Они приехали в порт, оставив машину на стоянке, где оставляли машины владельцы дорогих яхт — рядом с каким-то Роллсом с заказным кузовом Маллинера тридцатых годов. Несмотря на ужасающую нищету — Индостан был едва ли не главным заказчиком фирмы из Крю, графство Чешир, а в Бомбее Роллс-Ройсов было больше, чем в любом другом городе мира. Англичане, попадая сюда, забывали о пристойности и начинали соревноваться с магараджами в выставлении богатства напоказ. Те же заказывали машины со старомодными деревянными кузовами, инкрустированными золотом и драгоценными камнями — и это в то время, когда на улицах умирали от голода люди.
Папа говорил, что это плохо, и рано или поздно — всем им это сильно аукнется. Гордон верил ему — он знал, что папа всегда знает, как надо.
Они прошли по сходням мимо пришвартованного ряда яхт. Их яхта — была одна из самых маленьких — тем не менее, на ней был маленький остиновский движок, переделанный под яхту, две каюты и ледник для рыбы…
— Давай сюда.
— Па, я сам…
Отец быстро подготовил яхту к отплытию. Гордон внимательно наблюдал — когда-нибудь, он и сам будет так делать, показывая своему сыну, как правильно управляться с яхтой. Наверное, даже яхта будет та же самая — она сделана из какого-то местного дерева, которое растет в джунглях и совсем не гниет.
