Единственное, что нужно делать, это просто продолжить просто ли это, да, это просто, потому что это единственное, что нужно делать можешь ли ты это? Да[878].
И Джоан начала новую жизнь на улице Фремикур. Она много работала и никого не допускала в мастерскую[879]. Она продолжала выставляться в Нью-Йорке в «Конюшенной галерее», но в Париже у нее своей галереи не было[880]. Женщину-художника во Франции уважали еще меньше, чем в США, а американскую женщину-художника и вовсе презирали и игнорировали. А Джоан, особа откровенная и несдержанная, вообще составляла отдельную категорию.
«Они называли меня дикаркой в Европе, — вспоминала она много лет спустя. — Считалось, что есть много такого, чем никогда не может быть женщина, в том числе она не может быть дикой и необузданной»[881]. Во Франции Джоан стала невидимой как художник, ей пришлось довольствоваться жизнью в тени Жан-Поля. Его картины висели на стенах мастерской на улице Фремикур, и когда другие художники приходили к ним на чердак выпить или поужинать, они обсуждали его, а не ее творчество[882].
«К ней относились как к женщине великого человека», — писала искусствовед Синди Немсер[883]. Вытесненная на задний план, Джоан, казалось, какое-то время чувствовала себя вполне комфортно. «Как будто они заключили некое молчаливое соглашение: он звезда; он занимает положение, которое ей очень трудно оспорить, ведь он признан чуть ли не гением во всей Европе», — объяснял биограф Риопеля[884].
Нынешнее положение Джоан довольно сильно напоминало то, которое Ли занимала на протяжении всей жизни с Джексоном. Джоан никогда не пыталась отвлечь внимание от Жан-Поля, она защищала его так агрессивно, что вскоре получила прозвище «американская огресса»[885] [886]. Она уговаривала его работать, часто говоря: «Когда ты устал, в депрессии или даже болеешь, есть только одно лекарство — встать и писать»[887].
Джоан чувствовала себя в изоляции, но для нее это было знакомое, почти желанное состояние — оно позволяло заниматься живописью[888]. Под вековыми балками высокого потолка и под темно-серым парижским небом, со своими терьерами у ног и музыкой, заполняющей всю огромную мастерскую, Джоан изливала себя на холсте. В ее палитре появились новые цвета, как из «теплого» спектра — кадмиево-оранжевый, красный и желтый, так и «холодные» — розовая марена, фтало синий и белый. Они напоминали тона, которые художница когда-то использовала в картине «Городской пейзаж». Ее мазки снова рассыпались и лопались, словно бросая вызов любому, кому придет в голову остановить их движение.
