«Слова Сенеки показались нам удачным выбором для сегодняшнего номера: „Ведь любят родину не за то, что она велика, а за то, что она родина“.
I
В лагере беженцев с утра выстраивались очереди за хлебом и горячим супом. Люди ругались, частенько дело доходило до драки. Вокруг лагеря не осталось даже кустарника – серая каменистая земля с клочками чудом уцелевшей травы. Люди бесцельно слонялись меж палатками, едва заметив префекта по делам беженцев, присланного Большим Советом из Аквилеи, кидались к нему с жалобами. Все почему-то забыли, что рядом Рим, где правит Бенит, и возлагали надежды только на Содружество. Префект, одетый в тогу, как и положено официальному лицу, слушал с важным выражением лица, охотно кивал в ответ на просьбы, доброжелательно улыбался и что-то записывал в тощий блокнотик. Трое здоровяков-охранников старались отстранить слишком нахальных беженцев от тела префекта.
Но в то утро посланец Аквилеи на рассвете уехал из лагеря. Напрасно беженцы ожидали час за часом возле кухни – раздачи горячей похлёбки не было. Торговцы рыбой и хлебом выменивали свой товар на припрятанное беженцами золотишко.
Тревога нарастала. Кто-то пустил слух, что кормить больше не будут.
Парень с обмотанным грязными бинтами лицом рассказывал собравшимся вокруг него людям:
– Они нас раздавили, буквально раздавили. Этот на него с мечом… а ему хоть бы хны… Ну горит один. А их как саранчи! И едут, едут…
Трое военных протиснулись сквозь толпу и несколько секунд слушали рассказчика. Потом один из них шагнул к парню и положил руку на плечо.
– Гай Курион, ты арестован за дезертирство.
Гай дёрнулся, пытаясь встать, но лапища патрульного придавила его к камню и не дала подняться. Женщина, что сидела подле рассказчика на корточках, неожиданно выпрямилась, расправила на груди и животе тунику.
– Уходи, – сказала хриплым низким голосом патрульному. – Оставь парня в покое.
Женщина была немолода, но плечи широки, и бицепсы на руках, как у древних атлетов. В её внешности было много мужского и много карикатурного.
«По всей видимости, бывшая гладиаторша», – подумал патрульный.
– Он дезертир, – повторил военный и оглянулся.
– Вы – личные фрументарии Макрина, – сказала женщина. Имя Макрина она произнесла с презрением, будто сплюнула. – А самого Макрина вы, ребята, тоже ловите за дезертирство?
В толпе загоготали.
– Нельзя узнать у вас, куда Макрин делся после того, как обфекалился?
Второй военный положил руку на кобуру. Толпа подалась вперёд. И тут женщина неожиданным молниеносным ударом заехала центуриону в нос. Раздался хруст, кровь залила подбородок, центурион пошатнулся, и тут же второй удар сомкнутыми пальцами, как копьём, – в шею. Центурион схватился за горло, захрипел и повалился к ногам Гая Куриона. Тут же человек пять навалились на двух других. «Парабеллумы» были отобраны, и толпа принялась рвать жертвы. Женщина ухватила Гая за плечо и вытолкнула парня из гущи свалки.
– Останови их. Останови… – шептал Гай, из-за мелькавших рук и ног не видя распростёртых на земле тел.
