Тому, кто здесь не поскупится, У Бога всякий грех простится. Спешите, грешные, спешите, Нам лепту с верою вручите!
Покупатели спрашивали робко цену, отсчитывали деньги, советовались друг с другом.
Один из монахов, расхваливая свой товар, объявлял во всеуслышание:
— Дети мои, вы можете спасти от вечных загробных мук не только себя, детей, родителей, сестер, братьев, жен, мужей, но даже и умерших много лет назад… По милости святейшего отца во Христе и Господе, божьим промыслом папы Пия Пятого, скорбящего ныне о грехах ваших, у нас имеются разрешительные грамоты.
Генрих задержался и стал слушать.
— «Отпущение греха и освобождение от какого бы то ни было преследования за кражу, за грабеж или поджог, — читал по бумаге монах, — стоит сто тридцать один ливр семь су. Отпущение простого убийства, учиненного над мирянином, стоит пятнадцать ливров четыре су и три денье. Если убийца убил нескольких человек в один день, пеня не повышается. Муж, который жестоко изобьет жену, вносит три ливра четыре су; если он жену убьет, он заплатит восемнадцать ливров пятнадцать су. Те, кто задушит ребенка своего, платят семнадцать ливров четырнадцать су».
Список был подробный, предусматривающий всякого рода преступления.
Листки с отпечатанным текстом индульгенций продавались и за крузаты и за дукатоны, за английские соверены и за половину парижского ливра, за семь флоринов, за дукат и дороже, смотря по величине греха и по количеству лет прощения. Индульгенции были единственным товаром, не обложенным Альбой налогом.
— «За контрабанду и обман государственной казны платят восемьдесят семь ливров три денье. За измену клятве…»
Генрих быстро зашагал дальше. Он вошел в первый попавшийся за углом кабачок, спросил поесть и сел у самого входа.
Он не узнавал веселых кабачков родины. Столы были свободны. Только за одним вместо обычного смеха матросов и рыбаков слышались гогот и брань группы испанских солдат. Бледный, испуганный хозяин, точно из-под палки, подавал им кружки с пивом. А ведь раньше, румяный, с хитроватой широкой улыбкой, он, наверно, приветливо угощал завсегдатаев своего кабачка прославленным исстари фламандским напитком. И пиво показалось Генриху не прежним. Где его аппетитная искрящаяся пена?..
В кабачке все было тускло, будто увяло. И скрипка с флейтой доморощенного оркестра уныло висели, забытые на закопченной стене.
Солдаты бесцеремонно стучали по скамейке кулаками и ругали кабатчика на непонятном ему языке:
— Эй ты, фламандская свиная рожа!.. Чего подаешь кружки — выкатывай бочонок!
Кабатчик виновато кланялся и просил перевести фразу. Солдаты гоготали ему в лицо и осыпали насмешками.
— Смотрите, смотрите, — указал один из них на Генриха, — вон еще одна голландская сельдь! Сидит, как угорь в уксусе, и молчит будто убитый.
