Отношения королей Франции с церковью и папским престолом с 1202 по 1270 г. Крестовые походы в Альбижуа и на Восток
I. Принципы, определявшие позицию, занятую королями
Король Франции, писал певец Деяний Людовика VIII, «во всякое время является щитом церкви». Короли изучаемого периода, Филипп Август, Людовик VIII и Людовик IX, к которым надо присоединить и Бланку Кастильскую, были верными служителями католической церкви, хотя и защищали против нее то, что они считали правом светской власти. Самый суровый из них четырех, наименее способный к мистическим порывам, Филипп Август, был верующим и пострадал за Христа в Святой земле; к этой искренней вере присоединялся практический смысл, который позволял ему оценить значение союза между королевской властью и церковью. Современники называли его благочестивейшим покровителем клириков и вложили в его уста следующие слова, сказанные на смертном одре: «Сын мой, прошу тебя почитать Бога и Святую церковь, как и я это делал. Из этого я извлек большую пользу, и ты тоже получишь значительную выгоду». Нельзя было истолковать его религиозную политику лучше, чем это сделано в данной цитате. Определять ее на основании тех мер, которые ему пришлось принять против слишком предприимчивых епископов, и называть ее антиклерикальной, неправильно. Что до Людовика VIII, то он умер во время Крестового похода против еретиков. Его жена Бланка Кастильская, которая в политике играла первую роль и как регентша, и как королева-мать, отличалась строгим благочестием. Она соединяла набожность с суровой непримиримостью по отношению к епископам, проявлявшим слишком сильный дух независимости. Но в самом начале этой главы мы должны остановить наше внимание особенно на личности Людовика IX. Этот святой зашел много дальше даже Филиппа Августа в деле защиты прав светской власти. Очень важно найти объяснение тому, каким образом и вследствие каких глубоких причин этот дух сопротивления, который было бы, впрочем, неправильно называть «мирским», мог уживаться с самым горячим благочестием и с самой смиренной почтительностью по отношению к церкви. Тогда только мы действительно поймем, что представляла собой религиозная политика Капетингов на высшей точке развития феодальной монархии.
Людовик IX происходил от отца, которого прозвали Львом, и оба его деда — Филипп Август и Альфонс Благородный — были люди храбрые. С материнской стороны он был правнуком властной Алиеноры Аквитанской и великого короля Англии Генриха II. Сложившийся под влиянием своей матери Бланки, он сделался энергичным человеком. Сам он имел темперамент нервный, вспыльчивый и обладал твердой волей; он был храбрым рыцарем и королем, который умел сурово наказывать. Он жаловался, подобно многим другим мистикам, что не имеет дара слез и не может во время молитвы «поливать сухость своего сердца». Это не был святоша: он не любил ханжей и чувствовал отвращение к лицемерию. В его обращении с окружающими, по изображению его друга, сира де Жуанвиля, проявлялась шаловливая веселость. У него был, после возмужалости, продолжавшийся несколько лет период блестящей молодости, и все восхищались этим прекрасным рыцарем, стройным, высокого роста, с ангельским лицом и грациозной фигурой. Жуанвиль рассказал нам, как он прятался от своей матери, чтобы нежничать со своей молодой женой Маргаритой Прованской. Но он был целомудрен и имел душу чистую, белую, как лилия. Он был воспитан в духе экзальтированной религиозности и усвоил себе привычку ко все более и более суровым приемам умерщвления плоти. Он боялся, что все еще недостаточно любит своего Спасителя, недостаточно страдает за него. Он лишал себя земных радо стей, заставлял бичевать себя железными цепочками, ухаживал за нищими и больными, предпочитая таких, которые возбуждали особенное отвращение. Изнуренный постом и бдением, кроме того, зараженный болотной лихорадкой, которую он схватил в Сентонже во время войны с англичанами в 1242 г., он чуть было не погиб в 1244 г., и мысль о близкой смерти, без сомнения, немало способствовала тому, что он сделался аскетом. Еще не достигши сорокалетнего возраста, блестящий рыцарь стал лысым, сгорбленным, хилым. Одевался он теперь, как священник, и народ в Париже называл его Frater Ludovicus. Но его набожность все время оставалась осмысленной; его вера основывалась на глубоком знании Священного Писания; и обедням, которые его кузен, король Англии, выстаивал по нескольку сряду, одну за другой, он предпочитал продолжительные размышления, чтение священных текстов, проповеди, рассуждения о нравственности со своими приближенными.
Для такого человека, когда он попал на трон, главной обязанностью являлось вести своих подданных к небесной жизни, обеспечить им спасение души. Он верил, что в этом заключалась миссия короля, помазанного на царство, и это было, очевидно, одной из причин того, что он сохранил корону, несмотря на бывшее у него тайное желание отречься от престола. Он должен был выполнить обеты, данные им при коронации. Он верил, что помазание из священной чаши, принесенной с неба для крещения Хлодвига, налагало на него самые большие обязанности. Но он также думал, что оно даровало ему и права, а также непосредственную связь с Богом. В минуты ответственных решений, если его совесть ясно указывала ему путь, по которому нужно идти, он уже никого не слушал. В это мгновение он верил, что вдохновлен самим Богом. И с этих пор, несмотря на искреннее уважение к Святому престолу и духовенству, несмотря на радость, которую он испытывал, переезжая из монастыря в монастырь и обедая с братией в трапезной, он считал себя вправе провести границу между духовным и светским, разделить прерогативы обеих властей, которые, по его мнению, были созданы для того, чтобы идти к одним и тем же целям, но разными путями, и чтобы вместе работать для обеспечения торжества Христа. В его глазах папа и духовенство могли ошибаться, и он имел право сказать им это и оказать сопротивление. Ему случалось говорить очень сухо с епископами, запрещать папскому легату вмешиваться в то или другое дело, и только в конце своей жизни он проявил по отношению к папской власти чрезвычайную покорность.
