Юрий Трубецкой Году примерно в 1987-м, в последнюю пору советской трухи, мы с Антоном поехали в Коктебель. До того, как я там очутился, Коктебель был для меня местом вполне мифическим, он фигурировал в моём воображении в ретроспективе ностальгии – что-то из блаженных времён Серебряного века. Почему-то казалось, что его не существует в реальности. Антон, с которым меня тогда свела судьба (как – я сейчас попытаюсь припомнить), был человек практической складки; окатив меня сочувственным взглядом, он буркнул устыжающе: “бредить Серебряным веком и ни разу не побывать в Волошинском доме??” – и вот мы, с мыслимой лишь в юности лёгкостью (знакомы-то были всего ничего), катим на Юг. Это весёлое путешествие станет для меня настоящей инициацией.
Но пока мы катим, попробую припомнить, как всё начиналось.
Нет, не тут-то было!.. Увы, в отличие от Антона, память у меня совершенно никудышная, и теперь никак не получается вспомнить, когда и при каких обстоятельствах мы сошлись. Вероятно, знакомство наше было обусловлено исходным контекстом и общими для обоих семейными координатами: мама Антона, Виктория Мочалова, – полонистка, как и моя; а его отец, Борис Носик, кроме того, что был другом певицы Эвы Демарчик, культ которой процветал и у нас в доме (моя матушка какое-то время водила с ней дружбу), перевёл “Пнина” – а любовь к Набокову, понятно, в состоянии сводить людей между собой. Да и околодиссидентская среда, в которой мы оба взрастали, умела сближать самых неожиданных физиков и лириков, без оглядки на провенанс. Круг общения у меня тогда только нащипывался, и я благодарен судьбе, что она послала мне вожатым дружелюбного ангела, Антона. Он тут же взял меня в оборот и ввёл в лучшую, как до сих пор полагаю, из художественных орбит Москвы. Я радостно врастал в этот мир, и даже научился везде вставлять, как он, фирменное “как бы”, проникнувшись философией этого постмодернистского лукавого словечка. Антоша щедро делился своими богатствами: таскал меня по вечеринкам в интересные дома, на легендарные семинары-посиделки в мастерскую Кабакова в доме “Россия” на Чистых прудах, зазывал к себе на Ляпидевского. Я с белой завистью исследовал его книги и альбомы, мы смотрели вместе обалденное кино на видеомагнитофоне (тогда ещё сравнительная редкость в России). Больше других запомнился “Смысл жизни” от Монти Пайтон, шедевр английского чёрного юмора. Антон был от него в восторге, хотя, с его дендистской игрой в холодное сердце, выражался примерно так: “недурное кинцо, не грех и глянуть”.
Его вкус к фарсу и гротеску я, как человек среднестатистической русской серьёзности, впитывал жадно и охотно, в этом смысле он мой воспитатель. Антон на четыре года старше – для юного возраста разница огромная, но дело даже не в этом: к нему приблудился робкий отрок, всё детство проведший за какой-то тепличной ерундой и только-только начинавший алкать аутентичных сокровищ и лишь недавно обращённый в книжное почитание. Мне впервые встретился такой запредельный литературоцентризм. Ни пиетета перед авторитетами, ни показной эрудиции образованных наспех, ни кастовых предубеждений в отборе авторов – Антон был доверху полон культурой самого безбрежного и неожиданного ассортимента. Каждый, кто знавал Антона, не мог не удивляться причудливому строению его естества, где жёсткая дисциплина ума ходила по струнке у самой отвязной свободы. Среди всех когда-либо мною встреченных собеседников, даже самых высокоодарённых и остроумных, этого человека выделял феноменальный по богатству ассоциативный ряд. И ряд этот был – сверхбыстрый. Мыслительный метаболизм его двигался с реактивной скоростью. Я диву давался его искусству молниеносных парирований, как красиво брал он любую подачу, подхватывая чужое слово, и мастерски гасил экспромтом или метким куплетом. Чаще он реагировал в рифму, стихами. Удар отпружинивал из недр его необъятной начитанности, причём в изумительно прихотливом диапазоне – от Виталия Бианки до Вильяма Блейка, от Гюйсманса и Мейринка до Пикуля и Музиля, от самых нишевых и потайных – до каких-то модных однодневок.
