Когда Марни исполнилось тринадцать лет, родители забрали её из школы. Годы спустя «Беллингем геральд» напечатала выдержки из отчета её учительницы, где указывалась причина такого шага: «Спеллманы убеждены, что их дочь — одаренный ребенок. И это в порядке вещей: многие родители считают своих детей гениями. Они намерены обеспечить ей более интенсивный курс обучения».
«Отец с матерью хотели, чтобы я оставалась дома. Работала на ферме. И, поскольку брат был младше, меньше меня, своё недовольство они изливали на дочь, если в хозяйстве возникали проблемы.
Помнится, однажды мать велела мне помочь ей с заготовкой абрикосов. Я обрадовалась, потому как обожала запахи, атмосферу жары и влажности, которые обволакивали тебя на кухне в процессе консервирования. По указу матери я стерилизовала банки в чане с горячей водой, что кипел на кухонной плите. Сигнал таймера уведомлял, когда следует вытаскивать банки из воды. Работая, я слушала свою любимую классическую музыку, которую передавала одна канадская радиостанция. Правда, в тот момент звучал Бах, не самый мой любимый композитор — в действительности, единственный композитор, в честь которого я не назвала никого из моих драгоценных питомцев. Какая-то шиповатая у него музыка. Бах всегда выбивал меня из колеи».
Линдси положила книгу. Если б мемуары Марни она читала не по долгу службы, а из праздного интереса, наверняка решила бы, что у этой женщины непомерное эго. Какой ребёнок станет слушать Баха? Нет, конечно, такое было возможно, или все-таки Марни приписала себе любовь к классической музыке потому, что это соответствовало величию того образа, который она создала?
«Мать на минутку вышла из кухни, и в этот момент Кейси — он подвизался мыть фрукты — потянул меня за фартук, а я как раз вытаскивала банки из кипящей воды. В том, что затем произошло, после я винила Баха, хотя позже поняла, что Бах тут, конечно, ни при чём. Как бы то ни было, банка, примерно на дюйм наполненная кипятком, выскользнула из щипцов и полетела на пол, брызгами ошпарив ногу брата.
Крик Кейси отпечатался у меня в мозгу, я и теперь его слышу, будто наяву. Это был вопль умирающего животного — столь громкий и пронзительный, что даже стекла в окнах задрожали. Мать, естественно, прибежала на кухню.
— Боже, Марни, что ты наделала? — вскричала она.
— Прости. Это вышло случайно.
Она рухнула на колени, осматривая обваренную ногу сына.
— Случайностей не бывает. Любая случайность — это ошибка, допущенная по причине невнимательности.
Она подхватила Кейси на руки, взяла с раковины опрыскиватель для овощей и оросила его ногу холодной водой.
Кейси продолжал завывать.
— К доктору его нужно. — Она глянула на настенные часы в корпусе из бакелита, которые до сих пор висят у меня на кухне. — Последний паром вот-вот отойдет.
— Я обработаю ожог, — сказала я.
— Ты свое дело уже сделала.
— Прости, мама.
— Прощение просят те, кто специально забыл про осторожность».
Линдси, когда встречалась с матерью Марни, которую та выселила с её родной фермы, пришла к выводу, что Кейт Спеллман со временем смирилась со своим изгнанием. Она не вела себя так, будто дочь ей безразлична и она вычеркнула её из своей жизни. Мать с дочерью всегда связывают непростые отношения. Линдси тоже воевала с матерью, когда была подростком. Делала то, что ей заблагорассудится, попадала в неприятности, но в конечном итоге остепенилась. После того, как она поступила на службу в департамент полиции Ферндейла, мать часто напоминала ей про эту иронию судьбы.
— Теперь ты защищаешь те самые законы, которые, как ты раньше считала, для тебя не писаны.
При этом воспоминании Линдси улыбнулась и продолжала читать:
«Я принесла бинт и мазь.
— Что это? — спросила мать, с упреком глядя на меня.
— Я сама сделала, — объяснила я. — Целебное средство. Из пчелиного воска и трав. Как твои мыла. Только это — для порезов и всего такого.
Мать посмотрела на голубую баночку из-под крема „Noxzema“, которую я приспособила под свое снадобье, потом подняла глаза на меня и понюхала мазь.
— Календула?
Я кивнула.
— А также мёд и кое-что ещё.
Мать обмазала ногу брата янтарным бальзамом. Он почти сразу перестал плакать.
— Что, меньше стало болеть? — спросила его мать.
К тому времени паром уже отчалил. Брат лёг спать, и на следующий день, когда я проснулась, он уже завтракал на кухне с родителями. Баночка из-под крема „Noxzema“ стояла в центре стола.
— Доброе утро, — поприветствовал меня отец.
— Как брат? — справилась я.
У матери были заплаканные глаза, но в первую минуту я не придала этому значения. Отец с братом улыбались. А потом отец встал и обнял меня так крепко, как никогда не обнимал. Его примеру последовала мать, затем брат. Мы были как одно целое, в полнейшей гармонии друг с другом. О таком я даже не мечтала. Обычно мать выступала в роли распорядителя. Отец всегда был слишком занят на ферме. А брат… он только и делал что вертелся под ногами. Но не в то утро. Все плакали. И я тоже заплакала.
