And this is the place our children were conceived, candles lit the room brightly at night[27].
Хуртиг забыл про напиток, но теперь взял бокал. Оба произнесли «Твое здоровье» и выпили. Вкусно. Даже очень вкусно.
Несколько минут они сидели молча, слушая музыку, но вскоре Исаак нарушил молчание.
– Можно ли чувствовать другого человека? – спросил он с высокомерным, как показалось Хуртигу, видом.
– Понять намерения другого человека сложно, потому что надо поставить себя на свое собственное место, внимательно изучить свои скрытые мотивы, прежде чем пойти дальше и найти какой-нибудь общечеловеческий принцип. Все люди функционируют одинаково, и если поймешь, что ими движет, то поймешь все.
Музыка закончилась. Электрическое пощелкивание вернулось.
– Я расскажу тебе кое-что. – Исаак допил бокал. – Этого я не рассказывал никогда, ни одному человеку.
– Когда мне было двенадцать, я видел, как мой младший брат убивает грудного ребенка.
Иво
Грев-Турегатан
Жанетт смотрела на него, и Иво спрашивал себя – о чем она думает? Она как будто сомневалась.
Атмосфера в комнате была напряженной, собравшихся объединяли вопросы. После понимания снова начались слепые тычки.
Жанетт попросила Иво и Эмилию заняться картиной более основательно и оставила их одних.
Эмилия начала с того, что осмотрела картину с нескольких сторон. После недолгих поисков она нашла в краске следы волос.
– Разная структура волосков заставляет меня думать, что волоски и от человека, и от животного, – сказала она. – И художник, возможно, сознательно оставил их в картине.
– Итак, символическое поведение, – констатировал Иво и подумал: как же часто преступник оставляет себе сувенир, что-нибудь на память от своей жертвы.
Эмилия отступила на пару шагов и прищурилась.
– Видишь? – спросила она.
– Что именно?
– Что цвет меняется. – Она указала на пятно в нижнем левом углу.
На взгляд Иво, художник словно провел темным лаком поверх масляной краски, а потом стер его, но темный след остался.
Эмилия вышла в коридор, и Иво услышал, как она роется в сумке.
Вернувшись, Эмилия присела на корточки, открыла какую-то бутылку и принялась осторожно наносить на картину прозрачную жидкость.
– Флюоресцетин, – сказала она. – Реагирует на кровь. Точнее, на железо в гемоглобине.
Иво кивнул. Он знал, что это. Если на флюоресцетин посветить ультрафиолетом, возможные кровавые пятна станут зелеными.
Эмилия отставила бутылку, поднялась и выключила верхний свет.
В темноте пошарила у себя в карманах. Нашла, что искала.
И зажгла ультрафиолетовую лампу.
Иво простонал, Эмилия шумно выдохнула.
Комната светилась зеленым.
Иво шагнул к картине, нагнулся и рассмотрел ее поближе.
В нижнем правом углу художник оставил свою подпись. Создателем картины был не Эйстейн Сандстрём.
Хуртиг
Промышленный район Вестерберга
– Малышка, которая умерла, была нашей сестрой, – сказал Исаак. – Ей и года не исполнилось. Официальная версия – внезапная младенческая смерть, но я видел, как все было. Мама потом заболела и стала мотаться в психушку. Когда ее ненадолго выпустили, она взяла моего брата и хотела броситься под поезд. Но в последний момент передумала.
– И ты никогда никому не говорил, что видел, что сделал твой младший брат?
– Нет, а зачем? – Исаак непонимающе взглянул на него. – Кому бы стало лучше, если бы я рассказал, что видел? Маме? Папе? Младшему брату? Нет. Хорошо, что я промолчал.
Хуртиг не знал, что сказать, и вышла только циничная констатация:
– Наверное, это было очень страшно…
Исаак улыбнулся. Потом покачал головой.
– Ты, может быть, думаешь, что я принял аморальное решение, что я плохой человек, раз пошел на лжесвидетельствование. Я скажу тебе, что думаю о морали и доброте. Морали не существует, это высокомерные слова, созданные пустой сытой душой, а что касается доброты, то этим словом слабаки прикрываются, чтобы объяснить свое поражение.
