Никнут вражьи вымпела,Ставьте парус, ставьте парус!Нас с купцами смерть свела.В пасть акулам их тела!Ставьте парус!
Пьяные пираты, хохоча и стреляя в воздух, слонялись по палубе, то и дело спотыкаясь о свернутые канаты, брошенные в беспорядке пушки и о тела напившихся до бесчувствия товарищей. Множество пустых бутылок под действием качки, звеня, перекатывались из угла в угол.
Веселого Дика нигде не было видно. Харт заприметил пьяного в стельку Джереми и, схватив его за отворот куртки, спросил:
– Ты не знаешь, где наш капитан?
Джереми по-идиотски рассмеялся и ткнул пальцем куда-то в сторону квартердека.
– Он заперся у себя с этим пройдохой Эстебаном, тьфу на него. До чего ж у него мерзкая рожа, сэр, вы не находите? Ах, сэр Уильям, до чего ж я вас уважаю! – тут Джереми сделал попытку обнять Уильяма, но тот отстранился. – Сэр, вам просто необходимо выпить. Вы очень плохо выглядите! – заявил Джереми и попытался сунуть в нос Харту бутылку с отбитым горлышком. – Ром – это наше все!
– Нет, нет, спасибо, друг, – ответил Харт и поспешил скрыться бегством от матроса, вовсе не желая участвовать в ночной оргии. Сейчас его занимал только один вопрос, и, мучимый любопытством, он поспешил найти Амбулена среди пьяных бандитов и отозвал его в сторону. – Возможно, Роберт, мой вопрос прозвучит нескромно, но все-таки ответьте мне, что за таинственный знак вы сделали этому индейцу? Признаюсь, у него физиономия негодяя, и я удивлен, что вы нашли с ним общий язык.
Амбулен непринужденно рассмеялся.
– Что вы, Харт, какие тут тайны? Просто на Мартинике я подсмотрел у местных индейцев некий жест, которым они обмениваются, приветствуя друг друга. Мне стало любопытно, ведом ли этому дикарю подобный обычай.
– Ну и что?
– Мне показалось, что ведом, – простодушно отвечал француз. – А вам?
Уильям снова пожал плечами. Ему подумалось, что его товарищ что-то недоговаривает, но после треволнений сегодняшней ночи ему не хотелось ни о чем размышлять. Он хлопнул Амбулена по плечу.
– Пойду-ка я спать, дружище. Все это уж больно смахивает на «Вифлеемский бедлам»[59], – зевая сказал он и направился в свою каюту.
* * *
Чтобы как можно выгоднее сбыть трофеи и пополнить запасы воды и продовольствия, они бросили якорь у берегов Мартиники. Уильяму предстояло решить, сойдет ли он на берег или останется на корабле. Его новая жизнь совсем ему не нравилась, потому и этот остров не вызывал у него ни малейшей приязни. Наоборот, он очень хорошо помнил, как едва не стал здесь человекоубийцей и превратился в морского разбойника. Изо всех, кто плавал с ним на «Голове Медузы», он сносил общество только четверых – капитана Ивлина, матроса Джереми, шевалье Роберта Амбулена, настойчивости которого и красноречию Уильям был в большой степени обязан своим теперешним положением, да, разумеется, одноглазого Дика, поскольку отвязаться от него не было никакой возможности. Но и с ними Харт держался несколько отстраненно, не вмешиваясь в их дела и не делясь с ними своими заботами.
Таким образом, Уильям почти всегда пребывал в одиночестве, постепенно поддаваясь снедавшему его унынию. Уильям тосковал по прекрасной и, увы, недоступной теперь для него Элейне, он разуверился в своей любви к приключениям, а вспоминая недавний захват судна, он вообще начинал полагать себя конченым человеком. Причитающегося ему золота, возможно, и хватило бы на возвращение домой и приобретение какого-нибудь дела, но беда была в том, что он теперь был преступником, да и никакого ремесла, кроме пиратского, он не знал. Иногда желание поделиться с кем-нибудь своими печалями охватывало его с удручающей силой, но капитан Ивлин управлял судном и хранил обет молчания, Джереми, простой моряк, совсем отдалился от него и как бы слился с командой, а Роберт Амбулен своей истинно французской беспечностью порой приводил Харта в ужас, хотя он-то как раз сам искал общества Уильяма.
