Юлий отказался встречаться с Серёжей. Мы обсуждали две возможности: или Серёжа искренне и невольно выдал Юлия в этом смертельно опасном деле, или… он сознательно воспользовался ситуацией, изобразив эмоциональный взрыв, чтобы распределить между случайными гостями ответственность за неминуемый арест Юлия, который тогда вскоре должен последовать. Это второе предположение включало, что Серёжа давно и обдуманно следит за Юлием и Андреем. К такому выводу неумолимо толкала логика партизанской войны, Тут и всплыли слухи о том, что произошло пятнадцать лет назад с Ю. Брегелем и В. Кабо. Ведь они тоже были близкими друзьями Серёжи. Мы уже не могли чувствовать себя друзьями (не только с Серёжей, но и между собой), пока не узнаем всю истину об этом мрачном деле.
Всю истину они так и не узнали – ни тогда, ни потом. Но Хмельницкий был ими единодушно осужден и подвергнут остракизму. Заложил ли он Андрея и Юлика? На этот вопрос у них не было ответа. Но им довольно было и того, что он заложил двух других своих друзей – Юрия Брегеля и Володю Кабо, которые – этого он и сам не отрицал – по его вине оттрубили в сталинских лагерях свою «пятерку».
...
Мы разыскали Брегеля и Кабо. Мы узнали эту печальную истину прежде, чем она превратилась во всеобщее достояние. Мы опередили события не намного. Брегель и Кабо сами пошли навстречу общественности. Они задумали небывалый в советском обществе поступок и мужественно осуществили его. Воспользовавшись буквой закона, позволяющей любому человеку свободно высказаться о личности диссертанта во время его зашиты, Ю. Брегель в апреле 1964 г. на защите Хмельницкого публично зачитал заявление от своего и В. Кабо имени, вскрывающее роковые подробности дела. Он объяснил при этом, что не хочет никоим образом повлиять на голосование о присуждении ученой степени С. Хмельницкому, а только вынужден воспользоваться этой трибуной за отсутствием в советском обществе всякой другой.
Сережа диссертацию защитил. Но он столкнулся с молчаливым бойкотом на всех уровнях.
Широко известному благодаря западной прессе процессу Синявского и Даниэля, организованному властями, предшествовал общественный, так сказать домашний, процесс Хмельницкого, организованный его собственным дружеским кругом и известный далеко не так широко. Этот круг подверг С. Хмельницкого остракизму, оказавшемуся, однако, не менее эффективным, чем возможное осуждение властей, и соперничавшему в сознании современников с репрессиями КГБ. Срок приговора к тому же оказался более длительным, чем сроки, которыми располагала советская власть. Это произошло в мае 1964 г. И сегодня еще нельзя сказать, что эта история кончилась.
Факт состоял в том, что, уже будучи опозорен и заклеймен, он собрал нас всех не для того, чтобы покаяться, а для того, чтобы оправдаться. Нам было мучительно стыдно слушать его (тоже вымученный) лепет, но он ни разу не обратился к нам как к друзьям. Он воспринимал нас как преследователей.
Юлий совершенно извелся. Он сам не мог понять, приближает ли собственную (и Андрея Синявского) гибель или защищается. Напрасно ли мучит Сергея (потому что я чувствовал, что он что-то знал о Серёже и раньше) или восстанавливает попранную справедливость. Что мне кажется ясным, мы все убедились после этого судилища, что за Юлием и Андреем он не следил и к их делу был действительно непричастен.
Сергей остался без работы, без друзей в Москве, которая превратилась для него в пустыню. В результате его оправданий все друзья получили дополнительную уверенность не только в правоте заявления Брегеля, но и в том, что сам Сергей этой правоты не сознает, не раскаивается и, следовательно, заслуживает своей участи. В кругах, непосредственно с Сергеем не знакомых, он превратился чуть ли не в пугало. Людям вообще легче объединяться на основе чувств отрицательных.
С. Хмельницкий уехал в Душанбе, оставив у московской интеллигенции приятное чувство, что порок наказывается при жизни, а добродетель торжествует.
Итак, мы вычеркнули Сергея из нашей жизни. Но он неожиданно возник на страницах романа А. Синявского «Спокойной ночи». Конечно, мы узнали его И вот он сам прислал нам рукопись «Из чрева китова», которая, хотя и носит литературный характер, является человеческим документом. Мы не чувствуем себя вправе его игнорировать.
(Александр Воронель. Право быть услышанным. Континент. 1992. № 71)
Всё это Воронель написал, объясняя, почему он решил опубликовать в своем журнале ответ Сергея Хмельницкого Андрею.
Не рискну утверждать, что, если бы он этого не сделал, Хмельницкий не нашел бы какого-нибудь другого издания, в котором – раньше или позже – опубликовал бы этот свой ответ. Может быть, и нашел бы. Но менее всего можно было ожидать, что его опубликует тот самый Шурик Воронель, который, сидя рядом со мной в своем «москвиче», испепелял гордо шагающего по тротуару Сергея ненавидящим взглядом.
