По Великому Погребу дымка метельная веет,И в заснеженной чаще кровавых следов не найдёшь…Вы садитесь, друзья, я спою обо всём, как умею,А уж вы полюбовно судите, где правда, где ложь.
Галуха сыграл длинную песню ещё трижды, проклиная свой дар обретения слов, ужасаясь и умирая при каждом шорохе извне. Сторонних звуков, правду молвить, почти не было. И Лутошка не возвращался.
Может, там уже перетаскали дозорных?
И прямо сейчас тихо лезут по крыше, чтобы…
А вдруг просто ушли, не понадеявшись совладать?
Сиди гадай…
В прожорливое горнило одно за другим летели поленья. Галуха – руки похаживают, уста поют, сердце иным занято – успел испугаться, как бы заветный чурбак не оказался в огне прежде времени. Взялся даже придумывать, как его уберечь. Однако Лутошки всё не было. Ползучее беспокойство крепло, текло с опустевшего места на остальных.
– Погодь, игрец! – остановил Телепеня. – Ступай живо, Капуста, глянь, всё ли во дворе по уму!
Толстый Капуста, изрядно разомлевший в тепле, совсем не рвался идти в промозглую темноту. Загодя сморщился, передёрнул плечами. Однако не ослушался главаря, грузно встал, скрылся за дверью. Галуха загоревал, вполне уверившись: ничего не произойдёт, шайка вновь подчинилась, а значит…
…Когда токи воздуха, порождённые закрывшейся створкой, подняли к его ноздрям завиток удушливого смрада.
Крыса, издохшая в тесном подпечье!.. Земляной дёготь, подожжённый в яме с дерьмом!.. Раскопанная могила… Вот, оказывается, чем пахнет избавление!
– Опять замолк? Играй знай! – рявкнул Телепеня.
До него ещё не добралась мо́рготь.
– Сейчас, батюшка… Вот в печку подброшу…
Рука дёрнула из неряшливой кучи поленце в колючей соляной крошке. Обжигаясь, сунула в раскалённое жерло. Ничего не произошло. Берёста взлохматилась, занялась обычным порядком. Галуха испугался: не то полено схватил!.. Зашарил взглядом, но времени рыться уже не было. Он схватил уд, склонился, нетвёрдые пальцы стиснули шейку.
Самовидца рассказ и досужих людей пересуды…
Чад быстро делался гуще. Воздух потемнел и набряк, жирники облеклись светящимися шарами. И оба ушедших канули как в воду. Струны жалко звякнули, умокли: сделалось не до песен.
– Что там жечь придумали? – осерчал Телепеня. – А эти где? Капуста, Лутошка?
Повеяло отчётливой жутью. Притихшие сотрапезники глядели на вожака, друг на друга. Никто не встал добровольно. Снаружи долетел отзвук невнятного вопля. Капуста? Блазнь морочная?
Настал миг Телепене либо подтвердить своё достоинство главаря, либо навсегда с ним расстаться. Он полез из красного угла, опираясь на цеповище неразлучного кистеня, огромный, грозный, косматый:
– Все прочь! Толку от вас!.. Покуда сам не присмотришь…
За ним воодушевились двое оружных.
И вышли, и дверь бухнула, впустив ещё волну смрада.
Галуха не решался играть, дышал через раз. Кругом стола неуверенно завязывался и угасал бессмысленный разговор, оставшиеся больше прислушивались: что во дворе?
Уловив краем глаза странные отблески, Галуха оглянулся на печь…
В потрескивающем огне зарождались, вытягивались изумрудные язычки. Так добрый Бог Огня, не имея связного голоса, кричит людям о нечисти, ползущей из темноты.
– А-а-а-а-а! – надрывно вырвалось у Галухи. Рука тряско вытянулась, указывая. Мысль о заветном чурбачке посетила игреца лишь потом. От стола к нему обратился десяток белых пятен, озарённых мертвенной зеленью.
