Склонитесь: император снов есмь я,Себя венчаю солнцем многоцветнымМиров немыслимых и потайных,В их облачаюсь небеса, когдаПарю в зените тронном, озаряяСредь космоса без края горизонты…[255]
Как и Лавкрафт, Смит иногда писал о воздействии наркотиков, но решительно отрицал, что пробовал какие-либо из них. Оба говорили, что у них и без наркотиков есть все необходимые кошмары.
Когда стихотворения Смита увидели свет, западные публикации прославляли его как гениального юношу, равного Мильтону, Байрону, Китсу и Суинберну. Его старшие коллеги Бирс, Стерлинг и Де Кассерес провозгласили его ведущим поэтом Америки тех дней. Что же тогда случилось с поэзией Смита, столь щедро восхвалявшейся во времена ее появления? Можно было бы подумать, что ее всю похоронили вместе с автором, как это говорили о музыке Рубинштейна. Из сегодняшних знатоков поэзии большинство даже и не слышали о Смите.
В стихотворениях Смита, большинство из которых либо сверхъестественно-фантастические, либо любовные, не было ничего неуместного. Они живые, волнующие, запоминающиеся, красочные своей декадентской пышностью, высокохудожественные и технически безупречные. Но вкус публики всегда меняется непредсказуемо, так что такой вещи, как прогресс, в искусстве в действительности не существует. За последние десятилетия под влиянием Элиота, Паунда и других американская поэзия ушла в направлении, совершенно отличном от смитовского. Большинство его стихотворений написаны в размеренных формах, вроде сонета, тогда как почти вся современная американская поэзия (так называемая) написана белым стихом.
Достоинство этого бесформенного «стиха» заключается в том, что он прост. Это поэзия ленивых, или поэзия в черновике. Ее может писать кто угодно – даже ребенок или компьютер, – и ее действительно пишет кто угодно. И это приносит ей популярность, поскольку в нынешней обстановке сверхуравниловки – когда на конкурсе рисунков побеждает орангутанг из Топикского зоопарка[256] – принято считать, что если задача не может быть выполнена любым, то за нее и вовсе не следует браться. Делать или восторгаться чем-либо, что требует выдающегося таланта, напряженных усилий и строгой самодисциплины, есть элитарность – что считается крайне безнравственным.
В 1922 году Смит стал известен в Калифорнии как поэт, выступающий в дамских клубах. Он начал писать сверхъестественную фантастику, в связи с которой он главным образом ныне и вспоминается, лишь через несколько лет. Он также увлекался рисованием, живописью и скульптурой.
Смит допускал ошибку, занимаясь скульптурой и графикой без формального обучения. В этих областях искусства, как в боксе среди спортивных дисциплин, разрыв между любителем и профессионалом просто огромен, и у самоучки весьма мало шансов. Поэтому резные работы и рисунки Смита оставались в лучшем случае талантливым примитивизмом.
Лавкрафт написал Смиту из Кливленда, восторгаясь его стихами, рисунками и акварелями. Так завязалась переписка, продлившаяся всю жизнь Лавкрафта.
Лавкрафт провел в Кливленде больше двух недель. По дороге домой он остановился в Нью-Йорке, где снова поселился у Сони. Она прекрасно готовила и испекла яблочный пирог для его тетушек. Соня и Лавкрафт всё звали их погостить, и Энни Гэмвелл приехала в октябре.
Лавкрафт посещал места вроде знаменитого Американского музея естественной истории. Он выискивал остатки колониальной архитектуры – например, особняк Юмела в Вашингтон – Хайтс. Мортона также увлекали эти экскурсии, у Лонга же они вызывали скуку. Лавкрафт и Лонг сочинили поэму, начинающуюся:
